— Ну? — сказал Уиф. — Нам нечем вас тут развлекать.
Эдвин встал. Дженис еще раз подошла к зеркалу и попудрилась. Эгнис подтолкнула дочь ласково, но твердо.
— Поезжайте, — сказала она. — Эдвин уж давным-давно тебя дожидается. Уж и вечер на исходе.
— Когда мы вернемся, Эдвин?
— Это как ты захочешь.
— В таком случае не поздно, мама.
— Если ты будешь так и дальше копаться, у вас и вовсе времени не останется.
И все-таки Дженис продолжала мешкать. Эгнис все с большим замешательством смотрела на Эдвина — ей было неприятно, что терпение его подвергается такому испытанию, — Эдвин же, не желая снова садиться, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, оперся рукой о телевизор и не знал, куда девать глаза. Наконец взгляд его уперся в календарь, и он стал читать про себя даты.
— Я только на секундочку, — сказала Дженис. — Забыла шарфик. — Она направилась в угол кухни, откуда лесенка вела в ее спальню. — Одну минутку.
— Батюшки-светы! — воскликнул Уиф. — В жизни не видел такого представления. Куда ты везешь ее, Эдвин? Не в Букингемский ли дворец? — Эгнис метнула на мужа грозный взгляд, и он замолчал.
Они ждали.
— Кого тут хоронят? — сказала Дженис, вернувшись наконец. — Я видала панихиды и повеселее.
— Такими вещами не шутят, — сказала Эгнис.
— Ха! Лучшие похороны, которые я в жизни видел, были под Хэксхемом. Там проживала старая барыня, совсем одна, а места возле Хэксхема, знаешь, какие глухие. Ну, в общем, померла она. И гробовщику — Уотсон его фамилия была, — чтобы пробраться в дом, пришлось лезть через окошко в верхнем этаже. Она пролежала замерзшая целую неделю, когда он попал наконец туда… и это только начало. Этот самый Уотсон…
— Отец! — сказала Эгнис. — Им ехать пора.
— Нет, расскажи, папа. Что же там было такого забавного?
— Видишь ли, эта старая барыня не снимала корсета уже…
— Отец! — повторила. Эгнис.
— Я думаю, лучше давай двигаться, а то как бы нам без обеда не остаться, — сказал Эдвин, в первый и последний раз вмешавшись в разговор. Дженис кивнула и пошла к нему.
— Не делайте ничего, что я…
— Отец! — От смущения Эгнис не знала, куда деваться. — Ну, веселитесь!
— Спокойной ночи!
Эгнис и Уиф не сказали ни слова, пока не услышали включившегося мотора. Наконец машина тронулась, отъехала, звук мотора постепенно затих.
— Я уж думал, они никогда не уедут, — сказал Уиф. — Теперь мне без чашки чаю не обойтись. Смотри-ка, даже маленькая не выдержала и уснула мокрая.
— Давай-ка ее сюда. Я ее переодену. Придется разбудить, больше ничего не остается.
— Давай выпьем сперва чаю.
— Ну ладно.
Девочку уложили в уголок кресла, ее присутствие действовало, как катализатор, на процесс успокоения их взбаламученных чувств. Трое мужчин в жизни Дженис, думала Эгнис: один — отец ее ребенка, о нем она упорно молчит; другой с давних пор любит ее — с этим она ломается, и не от неуверенности в своих чувствах, а от душевной глухоты; и, наконец, третий — ему она только что на шею не вешается, а если когда с родителями о нем заговорит, так только в пренебрежительном тоне. Будто Эгнис не понимала, к чему велась вся эта игра: кокетство, завлекающие взгляды, мнимая нерешительность и прочая канитель; она видела Дженис насквозь, дочь просто хотела крутить другими по своему вкусу и усмотрению. Была в Дженис какая-то холодная расчетливость, заставлявшая мать неприятно поеживаться, и в то же время безответственность, которая пугала; неверные шаги без опрометчивости, ошибки без порывистости, свет без тепла.
Она желала Эдвину добра; оба они — и Уиф и Эгнис — считали, что не стоит Дженис принимать его предложение, что ничего путного из этого не выйдет, оба вздохнули бы облегченно, узнав, что она наконец отказала ему; оба в душе надеялись, что, может, все-таки не откажет.
Эдвин решил, что с него хватит жить надеждами. Пришло время что-то предпринять и выяснить наконец, на что он может рассчитывать.
Он до последней мелочи продумал программу вечера, и сейчас его тревожило лишь одно: как бы им не опоздать в ресторан. Гостиниц в Озерном краю было много; некоторые из них казались гораздо более роскошными, чем были на самом деле, благодаря красивому местоположению и ресторанным ценам, с точки зрения людей, живших и работавших в окрестностях, баснословным. До прошлой недели Эдвин и не замечал их существования; если ему случалось проезжать мимо, он не отводил глаз от дороги, а голова была занята сложными расчетами стоимости того или иного вида работ и сравнительными выгодами банковских вкладов, ссуд и наличного капитала; мысли о Дженис, как всегда в деловой сутолоке дня, были упрятаны в волшебную шкатулку, которая обладала способностью сужаться до невидимых размеров и разрастаться до того, что вытесняла из головы все остальное.