Она посмотрела по сторонам и увидела, что зашла бог знает куда. Паула тихонько покряхтывала, не плакала — Дженис подумала, что она и вообще-то редко плачет, заглянула в коляску и снова отметила отсутствие у дочери всякого сходства как с собой, так и с Полом, словно девочка не захотела быть похожей ни на одного из них.
Серый цвет сгущался, нагоняя сумерки, и она повернула назад. В тот момент, когда она поравнялась с коттеджем, где жила мать Эдвина, старуха подошла к калитке, придерживая желтыми от никотина пальцами свалявшееся драное меховое пальто, накинутое прямо поверх комбинации; клочья волос выбивались из крепко закрученных мелких бигуди, незаправленные металлические стерженьки, болтаясь, путались в жидких сухих прядях. Она видела Дженис, когда та проходила мимо, и теперь поджидала ее.
Дженис хорошо знала миссис Кэсс, но до сих пор не свыклась с ее лицом и избегала смотреть на нее. И нисколько не стыдилась этого. Ей всегда казалось, что миссис Кэсс щеголяет своим уродством, добивается от вас сочувствия, спекулируя на отвращении, которое внушает.
— Твой, что ли? — Кивок в сторону коляски.
— Да.
— Ну-ка поглядим. — Она вышла за калитку и заглянула в коляску, взявшись за края обеими руками, так что пальто распахнулось и из комбинации, голубой, выперло наружу ее тело. — Не похожа на тебя. Хотя в таком возрасте они никогда ни на кого не похожи. Я так думаю, что в больницах могут запросто чужого подсунуть… Я сколько раз говорила Эдвину: слишком ты хорош для меня — он, знаешь, какой у меня всегда был щепетильный: взялся разносить газеты и отдавал мне половину заработка, а я и не просила; разносил газеты по утрам, а по выходным еще и молоко; на ферме работал, бутылки мыл. Откуда ты у меня такой хороший, говорила я, тебя, наверное, мне в больнице подсунули.
Они были совсем одни на дороге. Со стороны могло показаться, что молоденькая женщина зашла навестить мать, а старая любуется ребенком своего сына.
На миссис Кэсс напала игривость.
— Костюм себе купил, — сказала она. — Со мной не посоветовался; он и не сказал бы мне ничего, если б я сама не почуяла и не выудила из него. Знаю, знаю, зачем он купил, все понимаю. Мог и не говорить.
Она отошла от коляски и теперь стояла в калитке, снова стянув спереди пальто, вращая слезящимися на ветру глазами в отвисших, воспаленных веках.
— Заходи, чаем угощу.
— Нет, спасибо, миссис Кэсс. Мне пора идти. Мы уже и так опаздываем к кормлению.
— Так покорми ее здесь. Что? Ты ее грудью не кормишь?
— Нет.
— Я Эдвина с первого дня не стала кормить. Чего ради грудь портить? И ничего, обошлось. А сколько ахов было, возмущения. Но я сразу решила — не буду и не буду. Ты тоже, а?
— Вероятно… да.
— Ну ладно. Заходи! Заходи! Не думай, не во дворец тебя зову — этот чертов Эдвин дает мне столько, что и половую щетку не купишь. А сам гребет деньги лопатой, прохвост несчастный! Да, вот так я его называю — прохвост! Все мужчины прохвосты. Ты от них подальше держись. Заходи же!
— Да мне, миссис Кэсс, пора домой. Правда.
— Не хочешь, значит, а?
— Не могу.
— С чего это ты вдруг так заторопилась, черт бы тебя побрал, а? Нос дерешь? Может, мой дом и не хорош для некоторых, но для меня это мой дом, чтоб ты знала. А Эдвин уж позаботился, чтобы я жила у черта на куличках, — я все его штучки знаю, ублюдок он этакий! За тридевять земель запятил родную мать — а я компанию люблю. К веселой жизни привыкла.
— Но, миссис Кэсс, я, право… мне нужно домой.
— Сколько раз я говорила Эдвину, что он дурак, что связался с тобой. Мы для тебя недостаточно хороши, верно ведь? А я вот не понимаю — как у тебя наглости хватает со мной разговаривать, когда у тебя ребенок, неизвестно с кем прижитый. Прикидываешься, будто просто прогуливаешься без дела. Но я-то знаю, что тебе надо. Такие, как ты, без мужчины не могут.