Не способствовала хорошему настроению и погода — весна была тускло-серая, как поздняя осень: бурный конец зимы, казалось, утомил природу, и растения росли хмуро, с натугой, не выпрыгивали, а с трудом пробивались наружу, продирались сквозь землю, а не выскакивали из нее. Она сопровождала мать, когда та выходила иногда днем по своим делам, и как-то раз они зашли к миссис Кэсс. Поведение Эдвина в отношении нее — он прекратил давать ей деньги с самого того дня, когда она напугала Дженис, — не переставало тревожить Эгнис. Хотя Эгнис было трудно осудить Эдвина — в конце концов, ни для кого не секрет, что миссис Кэсс нарывалась на это уже лет пять, если не больше, — факт оставался фактом: он бросил мать на произвол судьбы. Трудно ей было и сочувствовать миссис Кэсс — женщине, которая не упускала случая, чтобы посеять между людьми рознь и взаимную подозрительность, — и все же никуда не денешься, она осталась одна да еще лишилась порядочной доли своих скромных средств. Эгнис пошла к миссис Кэсс с намерением предложить ей работу на пару часов в день: в ратуше освободилось место уборщицы, его предложили самой Эгнис, но она и без того была занята выше головы и потому рекомендовала туда миссис Кэсс и теперь хотела сказать ей об этом.
Их приход был для матери Эдвина настоящим подарком судьбы, и она постаралась получить от него максимум удовольствия. Сперва она затащила их в дом; не успели они войти, начала слезливо жаловаться на кашель, который напал на нее, лишь только она нагнулась поднять с пола нижнюю юбку. Затем принялась уговаривать, чтобы они выпили у нее чаю, и, становясь все самоувереннее при виде смущения матери и рассчитывая, что вгонит в смущение и дочь и тем самым отыграется, поволокла Эгнис в кухню полюбоваться засаленными кастрюлями, помойными ведрами и вообще мерзостью запустения, не переставая причитать, что все это из-за того, что она живет одна, всеми брошенная. Вслед за этим она захотела, чтобы покормили и ребенка, на что Эгнис согласилась, правда, при условии, что сделает все сама: вскипятит молоко, простерилизует рожок и соску и накормит девочку.
Итак, три женщины сидели в уединенном коттедже; холодный дождь барабанил в окна, ненадежный огонек, тлевший в камине, не разгонял, а, скорее, подчеркивал унылость дня. Миссис Кэсс то усаживалась на ручку дивана, то ловко лавировала между грудами наваленного повсюду хлама, одной рукой она стягивала на груди теплый халат и прямо исходила злорадством. Эгнис, предлагая ей работу, была сама деликатность, но если бы с таким предложением явился губернатор их графства, то и ему это даром не сошлю бы с рук. Вот, значит, как сыновья поступают! Плюют на тебя, как только у них в кармане денежки заведутся, как только какие-то глупости в голову взбредут. Родную мать, которую он приволок за собой в эту проклятую, мерзкую дыру, где от скуки подохнуть можно, запрятал от всех, потому что стыдится ее; заставил сидеть тут, потому что ему, видите ли, хотелось, чтобы она была рядом, — вот эту родную мать он теперь бросил, как в свое время его прохвост отец. Скажи спасибо, что он не женился на тебе, сказала она Дженис. Он умеет подольститься, когда захочет, — но это все видимость одна, после свадьбы он бы с тобой обращался не лучше, чем со мной. Плевал бы на тебя!
Нет, заявила она наконец Эгнис. Нет уж! Она переедет в Уайтхэйвен, и, если Эдвин выставит ее из дому, она найдет, где поселиться, по крайней мере будет жить в городе, где вокруг хоть какая-то жизнь. А если он думает, что этот номер ему сойдет с рук, то он глубоко ошибается! И между прочим, она с большим удовольствием уберется из этой дыры; ей надоело, что все только и знают, что о ней сплетничают. Всем до всего есть дело, все норовят сунуть нос куда не надо. Она сыта Кроссбриджем по горло — одна темнота и бескультурье! Она здесь закисла, и Дженис закиснет — и нескольких лет не пройдет! Такая красивая девка, чего ради ей хоронить себя в этом болоте! Она руку на отсеченье готова дать, что года не пройдет, как Дженис сбежит отсюда; она сама в молодости такая же была — все что угодно, лишь бы повеселиться.