Веранду солнечно обрызгав:Поджаристые хлебцы с тмином,Упругий белый кубик брынзы,Зеленый чай, пары жасмина;
Дрожащее желе рассвета,Иных пленившее немало,Не вдохновило лишь поэта,Сопящего под одеялом.
Заламинирую любовь
Заламинирую любовьИ стану ею любоваться.И можно будет не боятьсяПролить печали горький кофе,
Замять в кармане уголки —Под пленкой полиэтиленаЕй море быта по колено.Пусть не поглажены шнурки
И грудь вареньем не натерта.Ей можно будет резать тортыИ отскребать, как старый клей,Тугую жвачку серых дней;
Используя ее как шпатель,Все щели так законопатить,Чтоб не просачивалась в грудьОбид густая баламуть;
Легко, хвастливо и небрежноНосить на лацкане, как бейджик.Одев в прозрачную броню,Ее надолго сохраню.
Заламинирую любовь…
Глаза-хамелеоны
У тебя глаза-хамелеоны —Есть такой в природе дивный цвет.Шелестят в них солнечные клены,Излучая ультрафиолет;
Словно ей на небе места мало,Мало глубины семи морей, —В ободками сжатые порталыРвется синь хрустальных сентябрей;
Осторожность сумерек февральских,Иней с можжевеловых ресниц,Незажженность палочек бенгальских,Голод ста беременных волчиц.
У тебя глаза-хамелеоны —Иссиня-серебряный ментол.Только он сегодня запыленныйСолью слез, уроненных в подол.
Мой ласковый и нежный День
Отражена будильника нападка,И отделяет на мгновение меняЛишь тоненькая кожаная складкаОт только что родившегося Дня.
Он просит ласки, требует заботы,Скулит и ставит лапы на кровать.Да, делать нечего: пусть неохота,Но мне придется все ж его начать.
Уж как он рад! Бежит за мной на кухню,Подлизываясь чашкой кофейка,Несет в зубах поношенные туфлиБез задников, с опушкой по бокам.
Он терпеливо ждет за дверью ванной,Когда я окончательно взбодрюсь,Лицом, душой и телом чище стануИ наконец вплотную им займусь.
Я в коридор, а он за мною следом,Когтями исцарапал весь порог:Мол, нам пора за молоком и хлебом,Накинь скорей, хозяйка, поводок!
И так до вечера: то это, то другое,То покорми, то уши почеши.Ох, и умаялась я за день, День, с тобою.Когда же ты закончишься, скажи!
На антресоли
Я житель старой антресоли.Сюда заглядывает светТак редко, вспугивая молей,Прокладывающих свой следНеслышно в складках крепдешина —Того, что мерялся в аршинахИ чаял зваться «туалет»,
Выпячиваясь кринолином.Вокруг, в слежавшейся пыли,Насквозь пропахшей нафталином,Битком набитые кулиЗабытым хламом. За стенами —То чьи-то хриплые стенанья,То пес оставленный скулит.
Я наблюдаю с антресолиСо смесью страха и тоски,Как шьют для чад своих АcсолиИз алой ткани ползункиИ варят супчик из фасоли,А Греи их, смолят, мусоляГазет вчерашних уголки.
Вот в щель проскальзывает утроОчередное. Резкий чихБыт антресольного уютаНичуть не нарушает. СтихНа лестнице поспешный топот.Я снова жду – о, тайный опыт! —Минут молчанья золотых…
В парадной звуки поутихли,И стало будто бы слышнейСердцебиенье в паутинеПрожитых неприметно дней,И застывает тусклый бисерБезликих календарных чисел,Мерцая холодно на ней.
Сгущалась грусть…
Сгущалась грусть гуашью мглы,Грязцой коричневого цвета,Каким мы красили полыЗа неимением паркета.
Трясла тенетами в углах,Звала в зеленые запои,В кармашке выцветших обоевСушила розы чуткий прах.
Из тени вытеснив просвет,Дышала пылью книжной полки,Приревновала к сальной челкеСкатавшийся в испуге плед.
Велела склеивать опятьОстанки желтых фотографий,Потом – их снова расчленять,До смерти зля холодный кафель.
Грибной подмешивала ядК псевдоспасительному мокко,И в нем топила – ненарокомЗачатых – нежности котят.
До тошноты знакомый ритмСтучала трубочкой газеты,Ютилась маленькой КозеттойВ неприкасаемом внутри.
Напрасно тщилась слез-живицПодмогу благостную вызвать —Повысыпа́лась из глазницБелков крошащаяся известь.