— Невежество не меняет сути вещей даже в сочетании с горячностью, — наставническим тоном выдал Протеро. Гидеон всеми силами постарался сдержать рвущийся наружу гнев. Он глубоко вздохнул и заставил себя мысленно сосчитать до десяти.
— Ты хочешь сказать, что Алекс говорила со мной, когда: а) она была мертва; б) находилась внутри того существа?
— Я не проводил соответствующих исследований, чтобы делать подобные выводы. Возможно, это вообще не она говорила.
— Нет, это была она, я знаю ее голос! Кто еще это мог быть?
И снова — Протеро лишь пожал плечами.
— Кроме того, человек ведь не может разговаривать под водой. Ты же не хочешь убедить меня в том, что кто-то способен произнести четко целое предложение, которое будет слышно через четыре сотни ярдов воды? Разумеется, должен был иметь место какой-то технический сбой. Независимо от того, что она сказала, ее слова где-то зависли, и им потребовалось несколько секунд, чтобы достичь моего батискафа.
— Слушай, Гидеон, — Протеро снова хрустнул шеей, — почему бы тебе просто не уйти отсюда, а?
Дрожа от гнева, Гидеон заставил себя не произносить готовый сорваться с языка следующий обличительный комментарий. Это ни к чему не приведет, к тому же он понимал, что это отчасти его вина. Он пришел сюда уже на взводе, с трудом контролируя свои эмоции, и ждал услышать конкретный результат. Поэтому он позволил этому всему взять над собой верх.
— Я просто пытаюсь понять, — примирительно сказал Гидеон. — Пойми и ты, что я потерял близкого друга.
— Слушай, я понимаю. Правда. Я понимаю, что ты потрясен, и мне жаль, что это случилось. Но не надо приходить сюда и рассказывать мне, как делать мою работу. В ней я понимаю побольше тебя.
— Тогда как насчет того, чтобы просветить и меня, а? Я был бы тебе за это очень признателен.
Гидеон тешил себя надеждой, что когда-нибудь от души пнет этого сукиного сына и отправит его на Южный Полюс, но… не сейчас.
— Спасибо, — ухмыльнулся Протеро, снова потянувшись и почесав руку, как обезьяна. Гидеон ждал, позволяя неловкой тишине растянуться во всей своей красе.
— Я работал над физикой процесса того, как это сообщение было фактически передано через воду. Пока что я остановился на этом, — видимо, решив, что этого достаточно, Протеро замолчал.
— Продолжай, — попросил Гидеон, когда пауза слишком затянулась.
— Это какое-то странное дерьмо.
— Поясни?
— Оно было цифровым.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Ты ведь знаешь разницу между аналоговыми и цифровыми звуковыми волнами? Одна выглядит гладко, в то время как другая состоит из набора отдельных образцов. Временные срезы, это маленькие шаги, как по лестнице. Так вот, это сообщение было цифровым, и волна была сконструирована так, чтобы пройти через воду. Поэтому голос звучал нормально, когда вышел из динамика и снова достиг воздуха — в твоем гидрофоне.
— Но… как?
Он снова пожал плечами.
— Никакая биологическая система не способна производить цифровой звук. Или цифровое что бы то ни было. Что угодно. Только электронике такое под силу. И эти вокализации синего кита — тоже цифровые. Они исходили от Баобаба, а не сверху.
— Баобаб издал звуки синего кита? Цифровые?
— Ага.
— Получается… эта штуковина не живая? Это машина? Она… эм… записывает аудиосигналы и может присылать их нам?
— Кто бы знал, черт возьми! Я понятия не имею, что она делает.
Гидеон уставился на инженера.
— Мы и не должны понимать, что это такое, — сказал он медленно и с расстановкой. — Мы должны убить его.
24
Глубоко внутри НИС «Батавия», в безымянном немеченом складе, который всегда держался строго запертым, Мануэль Гарза рассматривал массивные стальные стеллажи, на которых покоились частично собранные фрагменты бомбы. Здесь было все, кроме плутониевого ядра, которое содержалось в отдельном секретном хранилище. Глядя на все эти аккуратные стеллажи с различными компонентами — тщательно запечатанными и упакованными в посеребренный пластик — он невольно чувствовал беспокойство. Ему не нравилось, что Гидеон, не проявлявший никакого интереса к этому месту в течение нескольких недель, вдруг резко переменился и настоял на том, чтобы взглянуть на бомбу. Он выглядел, как разъяренный, мстительный первобытный воин, ищущий успокоения в оружии. После смерти Лиспенард атмосфера на корабле изменилась. Все преисполнились мрачной целеустремленности. При обычных обстоятельствах такую обстановку можно было бы назвать продуктивной, и все же Гарза был обеспокоен. Он питал глубокую подозрительность и недоверчивость к мстительности, как к мотиву, и не верил, что форму жизни, с которой они столкнулись, стоит считать более опасным врагом, чем, скажем, гризли или вирус. Голодный медведь делал то, что заложено в него природой. Как и вирус. И это существо — чем бы оно ни было — делало то, что должно было делать. Гарза был уверен, что оно не наделено разумом — разве что инстинктами.