…— Больно… — почувствовав острую боль в правой руке, выдохнул Суор. И заставил себя открыть глаза.
— Еще бы… — прошипел склонившийся над ним отец. И выругался. А потом, мрачно посмотрев на стоящего рядом с ним брата, вдруг отвесил сыну тяжеленную оплеуху.
— За что?
— И ты еще спрашиваешь? — ошарашенно поинтересовался Кейр Комель. Потом ощупав голову сына, криво усмехнулся: — Голова цела. Соображать должен…
С трудом повернув голову влево, мальчишка почувствовал, что ему не хватает воздуха: рядом со стоптанным сапогом отца валялся аккуратный березовый чурбачок. За ним — еще два. А чуть ближе к дороге громоздилась целая гора дров, которая буквально недавно находилась на телеге! На той, управлять которой доверили ЕМУ!
— Я сейчас все загружу обратно… — выдохнул Заяц.
— Ты? Сейчас? — Комель нахмурился, склонился над лицом Суора и, оттянув ему нижние веки, встревоженно заглянул в глаза: — Чем? Куда?
— Руками… Обратно в телегу… — попытавшись вскочить на ноги, Заяц оперся правой рукой о землю и взвыл…
— У тебя рука сломана! — нервно расхохотался дядя Кугс. — А телегу сначала надо починить: она слетела с дороги и лишилась правого заднего колеса… Так что нам придется ее не только загружать, но и чинить. Не тебе, а нам. И дрова загружать придется тоже нам. Но не «сейчас», а когда вытащим телегу обратно на дорогу и посадим колесо на ось. Тебе отец говорил, что спать нельзя? Говорил?!
— Да, говорил, дядя Кугс… — откинувшись на спину и прижав к груди горящую огнем конечность, сокрушенно вздохнул Суор…
…— Вот тебе и «сейчас»… — обессиленно рухнув на землю рядом с телегой и похлопав ладонью рядом с собой, пробормотал отец. — Садись, брат, передохнем… Нет, ну надо же было ему не просто съехать с дороги, а влететь именно в эту яму? Что, ничего менее глубокого тут не нашлось?
Заяц виновато посмотрел на свои ноги, поежился и зачем-то пошевелил пальцами. Стопы тут же закололо острыми иголочками…
— Видимо, нет… — угрюмо буркнул Кугс. — Кстати, если бы не твой «уже совсем взрослый» сын, мы бы уже давно были в Запруде. И, получив свои деньги, спокойно спали бы на сеновале…
Представив себе сеновал над крепостной конюшней, тарелку с наваристой солдатской кашей и добродушное «кушай, постреленок» поварихи Магды, Суор с трудом удержал наворачивающиеся на глаза слезы. Потом наклонился, подобрал с земли очередной чурбачок и медленно побрел к дороге.
— Тяжелая, сожри ее тля… Еле вытянули… Сейчас передохну, поставим колесо на место и начнем грузить дрова… — утерев со лба пот, сказал отец. — Кстати, Заяц, как там твоя рука? Болит?
— Почти нет… — стараясь не смотреть на свои порядком опухшие и то и дело простреливающие болью пальцы, соврал мальчишка.
— Приедем в крепость — покажешь руку лекарю. Эти чурбачки, к которым я ее примотал, конечно, не дают костям двигаться, но если они срастутся неправильно… — Комель вдруг прервался на полуслове и, вскочив на ноги, принялся за работу.
Суор грустно усмехнулся — то, что будет, если рука срастется не так, он знал не хуже отца. Говорили, что их деревенский калека Бертон по прозвищу Кривой, тощий, еле переставляющий ноги мужчина с изможденным и вечно голодным взглядом, некогда был писаным красавцем. И собирался жениться на дочери самого деревенского старосты! А еще ему прочили место егеря в имении графов Шорров с окладом чуть ли не в две серебрушки в месяц… Увы, все надежды самого завидного жениха деревни рухнули в одночасье — однажды ранней весной он вернулся с охоты на носилках. С перебитыми ногами и разорванной грудью. Надсадно кашляющий и мечущийся в лихорадке.
Деревенская травница Марфена сделала все, что могла — Бертон выжил. И через год с небольшим снова научился ходить. Однако превратился в жалкого и никому ненужного калеку, живущего на то, что успевал заработать за лето пастухом…
— А он что, станет меня смотреть? — запретив себе думать о своем будущем, воскликнул Заяц.
— Будет… — кивнул отец и вцепился в валяющееся рядом с телегой колесо. Увы, особенной уверенности в его голосе Суор не услышал…
…Последний чурбак занял свое место часа за три до рассвета. И обе телеги наконец сдвинулись с места и медленно поползли вниз по ущелью.
В этот раз обеими правили мужчины — дядя Кугс, пробормотав что-то вроде «мал он еще, чтобы править лошадьми», забрался в первую и, вцепившись в поводья, от души хлестнул дрожащую от холода Гриву…
Несмотря на то что фраза звучала достаточно обидно, Зайцу было не до нее — свернувшись калачиком под обоими кусками овчины, он никак не мог согреться. И слышал исключительно перестук собственных зубов.