Отворачиваюсь к окну. Там течет жизнь. Бабушки гуляют с внуками, кто-то куда-то спешит, все как каждый день, солнышко светит, птички поют.
Люди даже не представляют, что за монстр висит у них над головами.
Честно говоря, у меня двоякое чувство. С одной стороны, я его ненавижу, ненавижу всем сердцем. Так, будто бы он убил близких мне людей. Но вот с другой стороны, я преклоняюсь перед его умом. Он три года водит нас за нос, обвел химиков с этим своим раствором, теперь айтишники от него пострадали. Я в подробности не вдавалась, но суть такая: что он прошелся по нашим окрестностям, по всем, у кого есть видеосъемка.
Интересно, как у него есть доступ к такой информации.
Подключился к их камерам и загрузил запись с их же камер. Момент на повторе. Длится 12 минут, и понять, что это повтор, а не в реальном времени, очень сложно. Вполне реально провернуть обычному человеку. А вот то, что он провернул с нашими камерами, уже не каждый сможет.
Если просто, то он также оставил "жучок", через "жучок" запустил уже видео на повторе, только других дней.
В допросной то же самое.
Выбрал подходящий момент. Сегодня было много вызовов: две банды устроили перестрелку, и многие сотрудники из нашего участка поехали разбираться с ситуацией.
В участке не хватает людей, и никто не заметил, что что-то не так с видеозаписями.
Он же обмазался какой-то прозрачной светоотражающей жидкостью , спокойно проник в участок. Камеры, на которые он попал, не смогли зафиксировать его лицо, но по нашей бомжихе Анне видно, что к ней зашел обычный сотрудник полиции и принес еду. Значит, она видела лицо четко, потому что никакой реакции на его появление не последовало. Потом женщина, которая, видимо, давно не ела, набросилась на еду, а он на нее. И всё опять по сценарию: изнасилование с особым извращением и ещё более извращённое убийство. Затем звонок: "Зайдите в допросную".
В допросной стоит шумоподавление. Разговоры не слышны, но крики бы такое шумоподавление не заглушило. Вот только он заткнул ей рот этим проклятым бигмаком, и все звуки, что есть на видео, — это истерические мычания, шорох и борьба.
Мои раздумья прервал звук разбившегося ноутбука об стену. От неожиданности я немного подпрыгнула и взглянула на начальника. Он был зол, в ярости. Лицо его покраснело и покрылось испариной. Он смотрел перед собой, явно разговаривая с собой, ну и с "нашим" маньяком.
— Я тебя, сука, поймаю, и жизнь у тебя в тюрьме будет самой "лучшей", пока живу, контролировать буду. Ты за жизни всех 32-х ответишь, за позор нашего управления ответишь, за то, что родился, ответишь, — потом начальник выпрямился, одернул рубашку, пиджак, поправил галстук и очень спокойно произнес:
— Я чувствую себя тупым, чувствую, что вы все тупые. Завтра приезжают столичные. Если и с ними мы его не поймаем, я в отставку уйду. А как вы дальше будете — уже дело не мое. А теперь оставьте меня одного.
В кабинете полковника нависла гнетущая тишина. Я встала первой и двинулась к выходу. За спиной послышались шорохи и тихие переговоры.
Я двинулась вдоль коридора, но путь мой лежал не в кабинет и не домой. Я шла к своей подруге, местному психологу. Подружились сразу, как она попала к нам в отдел, мне нравилось с ней общаться.
У меня есть плохая черта: когда моя голова забита информацией, я делаю вещи на автомате. Например, сейчас я зашла в кабинет Оливии, а она между делом могла бы закрыть дверь. А так застала я очень пикантную ситуацию. Мой милый капитан вовсю имел мою милую подругу. И все это на столе, напротив входной двери. Момент был, конечно, эпичен.
Вхожу я и застываю с открытым ртом, на меня поднимает взгляд капитан и тоже с открытым ртом, его взгляд прослеживает моя подруга и тоже рот открыт. Я извиняюсь и закрываю за собой дверь. Выхожу из приемной и забегаю в туалет, там уже не сдерживаюсь и начинаю смеяться, потихоньку оседая на пол. Постепенно мои приступы переходят в плач. И вот я уже сижу на полу в туалете и, максимально закрыв рот, плачу. Бесшумно.
Нет, это не ревность. Просто со мной что-то не так. Я чувствую, что нахожусь на грани: эмоции не контролирую, настроения постоянно меняются. Я надломлена и вот-вот сломаюсь окончательно.
Не знаю, сколько прошло времени. Когда вспышки уже не такие частые, чувствую, что кто-то положил руку мне на плечо, поднимаю заплаканные глаза и вижу Оливию.