С нелепой улыбкой я пошёл в сторону кухни, бросив на мгновение взгляд в пустую гостиную. Теперь она казалась одинокой и брошенной, с остатками недоеденной еды, грязной посуды и недогоревших свечей со скрюченными фитилями. Столы, на которых ещё вчера возвышался гроб, были раздвинуты и завалены посудой и пустыми бутылками. Кажется, чистота здесь никого не заботила, впрочем, как и меня.
Подумав об этом, я скользнул на кухню, чуть не столкнувшись со выгнутой спиной, ожидавшей меня у самого порога.
Из моего рта вырвался непроизвольный крик, и фигура, чьё спокойствие было нарушено, обернулась.
— С добрым утром, — в спокойном голосе я молниеносно узнал Джина.
Однако если бы не голос, мне бы пришлось угадывать, кто передо мной. Внешний вид Сокджина меня взволновал, так как ещё ни разу мне не приходилось видеть его в столь расслабленном и неряшливом состоянии. Волосы, всегда аккуратно причёсанные, лохматыми прядями опускались на лоб, закрывая глаза, окружённые глубокими синяками, а идеально выглаженная одежда, в которой он всегда появлялся передо мной, превратилась в широкую футболку не по размеру, и полосатые штаны, нелепо подвязанные какой-то верёвкой.
— Что-то случилось? — спросил я, осторожно обходя его и разглядывая столешницу, у которой он так неудобно расположился.
Джин попытался прикрыться, но у него ничего не вышло, и вскоре моему любопытному глазу открылась странная картина: пятая открытая бутылка стояла перед его носом, в то время как остальные четыре лежали опрокинутые, а также рядом находилась примечательная оранжевая банка с белой наклейкой, который я ловко сжал в пальцах и притянул к себе, даже не подумав.
Парень был слишком слаб и дезориентирован, чтобы противостоять мне.
— «Ксанакс», — прочитал я на упаковке, пока Джин тянулся ко мне с полукриком полувздохом, застывшем посреди горла, — зачем тебе это?
— Отдай! — потребовал он голосом избалованного ребёнка. — Тебя не просили лезть не в своё дело!
Я оскорбился, несмотря на то, что дело вправду было не особо моё. Но желание докопаться до истины превалировало над моей адекватностью, потому я продолжил, хоть и неосознанно, давить на пьяного Джина:
— Эти таблетки нихрена не просто достать, где ты их берёшь и для чего принимаешь?
— Тебе-то откуда знать?! — воскликнул Джин.
— Их принимала моя мать после смерти отца, — ответил я, осторожно присев рядом, боясь схлопотать по голове от человека, настроение которого менялось сейчас по щелчку пальца. — Их выписывали какое-то время, потом перестали. Это отличный транквилизатор, но имеет кучу побочных действий, одно из которых: привыкание.
Картинка стала проясняться:
— Так ты что — наркоман?
— Я — нет! — горячо воскликнул Джин, дрожащими пальцами выхватив баночку из моих рук. — Просто… чёрт, они мне очень нужны.
Он спешно открутил крышку и вытащил одну таблетку.
— Даже не думай! — вскрикнул я, схватив его за руку. — Только не с алкоголем!
Джин перевёл на меня пустой взгляд, леденящий душу, и процедил сквозь зубы:
— С каких пор ты стал квалифицированным специалистом?
— Я не… — запнулся, почувствовав себя неловко, но тут же взял себя в руки, точно зная, что сейчас рядом нет никого, кто мог бы помочь Джину. — Я вообще не шарю в медицине, если ты об этом, но у меня был опыт с человеком, принимающим «Ксанакс» и смешивающий это с алкоголем.
— Твоя мама, — пробормотал Джин.
— Да.
— Почему ты сбежал от семьи, Чонгук? — вдруг спросил парень, отведя глаза от моего растерявшегося существа.
Столь внезапный вопрос в самом деле поставил меня в тупик, но, думая, что Джин всё равно ничего не запомнит, я честно сказал:
— После смерти отца мать стала сама не своя. Подсела на антидепрессанты и транквилизаторы, стала много пить, нашла себе мужика-алкаша, который не стремался поднять на меня и неё руку. Её уволили с работы, и она перестала покупать таблетки, которые прописывали врачи, чтобы улучшить её состояние, и…всё. На этом она перестала существовать для меня, как человек. Я не мог терпеть их поведения и издевательства, её равнодушие ко мне и полную несостоятельность… Поэтому сбежал, надеясь, что смогу наладить свою жизнь самостоятельно.
Джин молчал, будто и не хотел отвечать. И, когда я понурил голову, уже не надеясь услышать его мнение насчёт сложившейся ситуации в моей семье, он сказал: