Я вновь подогнал Тэхёна, силой заставив его вернуться из воображаемого мира, в котором он зависал чаще, чем я со своими друзьями в недалёком прошлом. И если для моего здоровья подобные вылазки были вредны, то Тэхёну — только помогали, потому что только там он мог узнать, что значит быть полностью здоровым и полноценным.
Смотря на него, я каждый раз испытывал боль из-за того, что не могу дать ему всего, что нужно, чтобы он забыл о своей болезни. Чтобы Вселенная забыла о существовании Тэхёна и не предпринимала попыток забрать его.
В коридоре я помог ему найти свою верхнюю одежду, после чего оделся сам и бросил короткий взгляд в рядом висящее зеркало.
Ненавижу зеркала.
Серые круги под глазами лучше всего подчёркивали моё состояние. Ломка уже несколько дней мешала мне сосредоточиться, и что-то подсказывало, что рано или поздно я сорвусь.
Но пока рядом был Тэхён, мне было проще терпеть боль.
Я часто бранил себя за идиотские привычки, но привязанность к наркотикам была из ряда вон выходящей. И если бы не Тэхён, моё бренное тело уже давно обнаружили где-нибудь под мостом. Но мне нечего было терять, потому мне показалось, что ничего плохого не случится, если я попробую. Моя жизнь и без того была чредой случайных совпадений, мешающей меня с грязью, так какая, нахрен, разница, когда я подохну?
Но потом Тэхён увидел меня под кайфом. Обычно я запирал комнату, но в тот вечер что-то пошло не так, и я…забыл, а потом не смог его остановить, потому что ноги стали ватными и совершенно не подчинялись сигналам мозга. А он смерил меня неимоверно серьёзным взглядом, который мне удавалось заметить пару раз с момента нашего знакомства, и сказал: «Пообещай мне кое-что… Хён».
В тот момент я аж дар речи проглотил, и сейчас, мысленно возвращаясь к тому дню, мне становились понятны намерения Тэхёна. Своим поставленным ультиматумом он всего лишь хотел поставить меня на путь истинный, сделать то, чего никто не пытался. И, ко всему прочему, Тэхён боялся остаться один, потерять того единственного человека, который отнёсся к нему с пониманием и пытался заботиться.
Парень сказал мне: «Ты не должен умереть первым».
И я понял, что он прав. Раз уж за мной оставалось решение забрать Тэхёна из родительского дома и обеспечить ему нормальное существование, то я должен был подумать не только об условиях, но и о себе самом, ведь у него никого больше не было.
Тогда я решил, что справлюсь, и сейчас был вынужден пожинать плоды. Каждый мог сказать, что понимает, как мне сложно, но ни один не чувствовал подобное на себе. Ощущение, что каждый орган ежесекундно делает троекратное сальто в усладу публике, напрягало, а постоянная растерянность и забывчивость выводила из себя. И это всё вкупе с зудом под кожей, сводящим с ума.
— Хён?
Чёрт, снова задумался о своём и замер, как истукан.
Я повернулся к Тэхёну и нервно улыбнулся, пытаясь сделать вид, что со мной всё в порядке. Но перед глазами всё неимоверно плыло, отчего казалось, что сознание вот-вот погрузится в мрачную пучину страданий.
— Пошли, Тэ.
Он послушно открыл дверь отеля, в котором мы остановились на одну ночь, и вышел в коридор, дав мне секунду передохнуть. Быть примерным старшим братом было невероятно сложно, особенно когда такое счастье сваливается на тебя в двадцать лет, когда ты только-только вышел из тюрьмы и узнал, что в семье вас стало целых четверо.
Решив не заставлять Тэхёна ждать, я вышел за дверь и быстро закрыл её за собой. Остальные, должно быть, уже давно собрались на месте, ждут нас, чтобы начать. И, признаться честно, я был рад немного позлить их. Но не стоило перегибать палку, а потому я попросил Тэхёна прибавить ходу.
Мы сдали ключ и вышли на улицу, где шёл снег, что порадовало не только меня, но и моего младшего брата. Я любил зиму, потому что она давала мне надежду на будущее. Именно в это время года умирает всё, чтобы потом воскреснуть. И я наделся, что пик моей ломки тоже случится зимой, а потом всё пойдёт на спад, чтобы дать мне шанс стать стать…обычным.
Тэхён бежал впереди, пытаясь поймать ртом снежинки. Каждый раз, когда это получалось, парень смеялся, распугивая прохожих. Им, прячущимся в своих воротниках и шарфах, было не до искренних детских радостей.
Пусть Тэхёну и было двадцать два, умом он доходил до двенадцатилетнего ребёнка. Врачи называли это инфантилизмом и пытались лечить какими-то таблетками, которые отнимали у моего младшего брата весь позитивный настрой, безжалостно окуная его в жестокую реальность. И если бы это давало Тэхёну что-то, помимо отвращение к самому себе и твёрдого осознания того, что с ним «что-то не так», я бы смирился. Но когда твой младший брат ревёт каждую ночь из-за воспоминаний о том, как кто-то где-то что-то не так сказал, твоё терпение лопается само по себе. С тех таблеток он благополучно слез, но на смену пришли другие. Менее опасные и почти не действующие.