Улыбаясь кончиками губ, парень засунул пачку в карман и вытащил оттуда зажигалку, поднеся ко мне слабый тлеющий огонёк, борющийся с ветром изо всех сил. Закрыв его собственными руками, я смотрел на то, как сигарета искрит и начинает дымиться.
Что мне нужно было делать дальше?
Вдохнул — и почувствовал, как лёгкие обжигает невероятной болью, исходящей кашлем из верхних дыхательных путей. Столь тесное знакомство с ядовитым дымом мне совершенно не понравилось, и, согнувшись в три погибели, я смаргивал слёзы и кашлял, кашлял, кашлял, тем не менее ощущая странное опустошение в душе. Будто то, на чём я сейчас концентрировался, а именно как не задохнуться от едкого дыма, позволило мне забыть об остальных тяготах.
В принципе, стоит признать, что в этом есть что-то такое, особенное.
Намджун следил за мной, не отрывая глаз, и, когда я разогнулся, почувствовав себя лучше, сказал:
— Первый раз?
Я согласно кивнул головой. Слёзы всё ещё стояли в глазах, отчего парень расплывался, множа собственные копии. Однако среди них всех я мог определить настоящего, и упорно смотрел на него, пытаясь копировать движения. Вряд ли со стороны моя фигура выглядела так же круто, как в мыслях, но ощущалось оно просто бесподобно. Даже несмотря на то, что мои лёгкие болезненно сжимались каждый раз, когда производился вдох — я чувствовал себя потрясающе.
Намджун докурил, и, прижав тлеющий окурок к ржавой поверхности мусорки, кинул его внутрь. Я же, держа сигарету между указательным и среднем пальцами, вдруг почувствовал себя глупцом. Когда мы были вдвоём, весь мир сосредотачивался на нас, на нашей поднимающейся планке крутости, а теперь что? Я ощущал себя обычным идиотом, бессмысленно отравляющим свою жизнь.
По сути, так оно и было.
Медленно, так как позволяло время, я докурил, молча косясь на Намджуна, который, сунув обе руки в карманы парки, смотрел вдаль рельсов, откуда должен был примчаться поезд. Джин и Чимин же стояли чуть поодаль и тихо о чём-то переговаривались. С места, где я стоял, их разговора было не слышно, но и без того было ясно, что их диалог о том, что сейчас происходит. Это можно было понять по потухшим глазам Джина, которые смотрели на Чимина без особого интереса. Раньше я его таким не видел, собственно, как и взволнованного Намджуна. Но жизнь умеет преподносить забавные сюрпризы, если, конечно, резкие изменения эмоционального фонда на фоне новостей о смерти близкого родственника можно таковыми считать.
С Намджуном было всё ясно, хоть и холодность в голосе при разговоре с Джином о брате заставляла кое о чём задуматься, но куда больший интерес у меня вызывали мотивы как раз-таки второго парня.
Он упоминал какую-то женщину…или девушку, по разговору сложно было определить. Факт в том, что она дорога Джину, и он говорил о ней с необыкновенной дрожью в голосе, несмотря на то, что натворила что-то, за что её можно было ненавидеть. По крайней мере, так мне показалось.
Спрашивать было неловко, но, чёрт, как же меня это интересовало! Жизни, куда интереснее и насыщеннее моей, затягивали с головой, и это дарило неповторимые эмоции. Признаться, мне никогда не удавалось ощутить хоть что-то подобное, что роится во мне сейчас, с того самого момента, как колкий ветер подвхатил моё падающие тело, хлёстким ударом шлёпнув по щекам.
С того самого момента то, что надломилось во мне, превращается в нечто другое.
— Эй, — послышался недовольный голос.
Резко дёрнув головой в сторону, откуда он исходил, я увидел Намджуна, недовольного и нахмуренного, почти похожего на себя самого. Он смотрел на мои пальцы, на что-то явно намекая, а я всё не мог оторвать от него взгляда, как будто он уловил мысли в моей голове за невидимый хвост и теперь разбирает их, как корявые записи в личном дневнике.
Потом до моих ушей донёсся шум приближающегося поезда, и я мгновенно понял причину недовольного взгляда Намджуна. Я до сих пор не избавился от тлеющей сигареты, в то время как остальные уже стояли у противоположного края перрона, терпеливо ожидая посадки.
Избавившись, наконец, от окурка, я присоединился к ним, стараясь выглядеть максимально естественно. Но при этом моё сердце болезненно сжималась от мысли о том, куда мы стремглав стремимся. Мне приходилось быть на похоронах лишь раз, и, естественно, возвращаться на такое мероприятие хотелось меньше всего. Обстановка всеобщего отчаяния
угнетала, особенно если учесть тот факт, что я сам был обуян этими эмоциями похлеще всех остальных.
Именно тогда моей нормальной жизни пришёл конец и началась другая, более жестокая и беспощадная.