«Я не знаю».
В темноте Джулио сел на кровати и посмотрел в окно. Напротив строился новый дом. Сколько он себя помнил, он всегда видел океан из окна своей спальни, но скоро этот чудесный вид заслонит здание. Уже был виден темный силуэт его каркаса.
«И Эдмунд вел себя как-то странно со мной».
«Что ты хочешь?»
Джулио долго смотрел вдаль и думал. Год назад Эдмунд тоже внезапно изменился. Больше всего изменился его голос. Когда он заговаривал, люди оборачивались и смотрели на него. Ему это совсем не нравилось.
Изменилась ли тогда их дружба? Как Эдмунд справился с этим?
Джулио никогда не приходило в голову, что Эдмунд стал совсем другим человеком. Он все еще был просто Эдмундом, только с новыми особенностями и дополнительными проблемами. Ситуация была совсем другая.
Джулио тогда помогал Эдмунду учиться говорить обычно, ретушировать прозрачность и заглушать музыку в голове, хотя, конечно, жалко было терять такой великолепный звук. Когда Эдмунд старался, он мог маскировать свой чудесный голос.
«Мы уже решили не менять голос», — сказал Табаско.
«Чем меньше мы изменимся, тем быстрее мы вернемся к моему обычному поведению и тем меньше остальные будут вспоминать, что ты здесь».
Джулио почувствовал напряжение и неприятные предчувствия. Это исходило не от него.
«Ладно, в чем проблема?»
«Ты действительно хочешь, чтобы я исчез?»
«Нет!» — И тут Джулио подумал: — О чем я прошу его? Попросить кого-то притвориться невидимым — это почти то же самое, что попросить его уйти. Этого ли я хочу? — «Я не хочу, чтобы люди смотрели на меня с насмешкой, боялись меня или показывали пальцем. Я не хочу, чтобы та девочка, Таша, считала меня каким-то монстром. Я не хочу, чтобы дом воспринимал меня как чужака. Я не хочу, чтобы мама волновалась. И я хочу, чтобы ты остался со мной. Это возможно?»
Табаско молчал долго, очень долго. Джулио подумал: «Ладно, возможно. Теперь все должно измениться. Ну да, конечно, должно. Мне действительно придется стать другим человеком. Может быть, это даже заметят окружающие. Пусть, пусть. Я с этим справлюсь. Если я хочу, чтобы все было, как прежде, это еще не значит, что так оно и будет. Ведь я разговариваю со своим братом. Я должен дать ему немного пространства. Звал ли я его? Нет. Знаю ли я его? Не очень хорошо. Хочу ли я, чтобы он остался со мной? Эй! Он дает мне магические способности! Он хочет сотрудничать со мной! Он пытается научиться быть человеком! Он мне нравится! В чем же дело? Я такой дурак».
Он уже собирался сказать об этом, но Табаско перебил его: «Я могу показать тебе кое-что».
Пласт воздуха засветился пурпурным. Чуть слышно зазвучало пианино, сразу три октавы, и потом еще три аккорда на полтона ниже, когда сквозь пурпур прорвался небесно-голубой цвет. Еще один аккорд, сразу три октавы, ударил совсем низко и задержался на шесть тактов, внеся контрастный черный цвет в эту палитру. Прелюдия Рахманинова. Затем музыка зазвучала энергично: красные фейерверки с оранжевыми полосами, лазоревыми крапинками и всплесками лилового. Они появлялись и исчезали с каждой нотой, а когда звучала самая глубокая нота, во всем этом полотне опять появлялись черные нити.
Потом цвета погасли, звуки стихли.
Джулио сидел и моргал. Волосы на загривке и руках у него стояли дыбом, а по спине бегали ледяные мурашки. В ответ на эти цветные звуки у него в голове возник какой-то образ, чувство, которому он не мог подобрать названия.
Он не мог понять своего отклика. Он знал, что он был сильным, и гораздо ближе, чем когда-либо, к тому, чего он ждал от музыки.
«Забудь все, о чем я тебе только что сказал. Я идиот», — сказал он Табаско.
«Это не…»
В дверь постучали.
— Входи, — ответил Джулио и включил настольную лампу.
В комнату вошла мама. Она присела рядом с Джулио на кровати и спросила:
— С тобой все в порядке? Я слышала музыку.
— Я старался, чтобы было не очень громко, — пробормотал Табаско.
— А было не громко, но все равно слышно. — Она огляделась по сторонам. Магнитофон остался в гостиной. Будильник-радио, стоявший на тумбочке у кровати, был выключен.
— Откуда она звучала? — поинтересовалась мама.
«Ты можешь сделать это еще раз?» — мысленно спросил Джулио.
«Думаю, да».
— Мам, — сказал Джулио и взял ее за руку. — Посмотри.
Через мгновение темнота замерцала красками, зазвучала музыка. Краски сменяли друг друга, картинки появлялись и исчезали, аккорды следовали один за другим… и остановились.
Хуанита долго сидела молча, глядя туда, где только что вспыхивали все цвета радуги, потом повернулась к Джулио.
— Что это было? — шепотом спросила она.
— Это его искусство.
Она протерла глаза.
— Это было красиво, mijo.
— Спасибо, — ответил Табаско.
Джулио чувствовал его смущение.
— Мы пытаемся решить, как нам жить вместе, — сказал чуть погодя Джулио, — и все, до чего я додумался — это попросить его делать вид, что его вовсе нет. Но это несправедливо. Ему тоже есть, что сказать.
Она взяла его голову двумя руками и заглянула ему в глаза мягким, ищущим взглядом.
— Вы оба в одной голове. Может быть, просто постараться быть одним человеком?
— Я не понял, как это? — отозвался Джулио.
— А, может, я сама не понимаю, что говорю, — закончила она, потом наклонилась и поцеловала его в лоб. — Спасибо, что показал мне музыку. До завтра. В одиннадцать мы должны уже быть у Ларсенов.
— Хорошо, — ответил Джулио. И тут у него в желудке забурчало. — Ох! Опять? Мам, я пойду сделаю себе что-нибудь поесть.
— Вот теперь ты ешь, как растущий мальчик, — ответила она. Она, бывало, дразнила его за небольшой рост, пока они оба не поняли, что он, видимо, и не вырастет больше пяти футов трех дюймов. Она и сама была невысокой — пять футов. Она никогда не говорила ему о росте его отца, и вообще ничего о его чертах. Все, что он знал о нем — это то, что он ушел. — Спокойной ночи, mijo, — сказала она.
Да, определенно, надо будет найти еще какую-то работу, чтобы поддерживать эти пламенные привычки.
Он встал, оделся, отправился на кухню и приготовил тосты. Хватило трех кусочков, чтобы утолить голод, вызванный картинами Табаско. Еще какое-то время он посидел за столом. Кончиком пальца он дотрагивался до хлебных крошек, и они сгорали, превращаясь в пепел. Он чувствовал их вкус через кожу: обугленные, хрустящие, вкусные.
Все это так дико!
Идти спать? Нет. У него еще много вопросов.
Он увидел, что из-под двери маминой комнаты не пробивается свет. У нее тоже был длинный день. Очень может быть, что она уже спит. Он как можно тише выскользнул из квартиры и отправился гулять по безлюдным улицам маленького приморского городка.
Свет от фонарей серебрил туман, поблескивал на каплях росы. Воздух пах морской солью, древесным дымом, холодом. Джулио сунул руки в карманы и сжал плечи. Уходя, он накинул куртку, но ночь сегодня была холодной.
И вдруг он согрелся. Он расправил плечи.
«Что случилось?»
«Тебе же не нравится мерзнуть. Тогда зачем это делать?»
«Что?» — И тут он вспомнил обугленные отпечатки на кухонном столе и подумал, что теперь у него был внутренний обогреватель, такой горячий, что мог расплавить металл. Так зачем же мерзнуть?
Мимо проехала патрульная машина, и Джулио спрятался в дверях магазинчика. У следующего перекрестка он свернул с главной улицы и направился к побережью. Через три квартала он подошел к зачарованному дому.
Туман вбирал в себя городские огни и висел над головой, тускло освещая окружающие предметы.
Джулио дотронулся руками до ворот, вспомнив, как дом позволил ему проникнуть под поверхность и как-то почувствовать, кто идет, какая погода, температура воздуха, какое время суток и многое другое.
Ворота открылись. Он прошел мимо зарослей черники к крыльцу и остановился на пару минут. Потом сел на ступеньки. Облокотился спиной о стену и положил ладони на пол.