А между тем конвент решал, что делать дальше. И опять роковое несогласие между руководителями помешало немедленно приступить к действиям. Некоторые предлагали составить новую петицию. Эту мысль отвергли, но и те, кто стоял за скорейшее начало мятежа, тоже оказались в меньшинстве. Их резолюция не была принята. В конце концов решили назначить всеобщую забастовку: пусть следующим летом весь трудящийся народ - шахтеры, ткачи, работники на фермах - прекратят на месяц работу. Тогда капиталисты-хозяева волей-неволей поймут, что жизнь держится трудом, что одни только деньги не прокормят и не оденут их.
- Дурачье! - бушевал Таппер, слушая эти новости.- Сначала надо всех рабочих организовать! Только тогда забастовка может перейти в бескровную революцию. Но рабочие еще не подготовлены-это признают сами делегаты конвента.
- Зачем же они тогда затевают все это дело? - спросил Саймон Гонт из Кардиффа.
Этот человек жил на ферме почти постоянно и был известен как сторонник самых решительных действий. Он считал, что сейчас наилучший момент расправиться с хозяевами.
Гонт и Таппер - две яркие противоположности. Ученый аптекарь, маленький человек с большой головой, был призван планировать, предвидеть, рассчитывать и охлаждать пыл таких, как Саймон. А этот, бывший моряк с серьгой в ухе, человек с неясным прошлым, всегда стоял за немедленный бунт и кровопролитие, даже если они заведомо обречены. Впрочем, Оуэну порой казалось, что этот Гонт не так прост, как выглядит.
- Зачем они затевают это дело? - саркастически переспросил Таппер. - Да затем, что не знают, как вести себя дальше! Конвент - ненадежный костыль. Там теперь остались только пустые говоруны и путаники-философы. Они болтают о рабочем классе, а сами ни разу в жизни не засучили рукава. Иногда они бывают правы по-своему, но им не заменить настоящих вождей - тех, кто сами поработали на фабрике и знают, чего хотят.
Большая карта страны, испещренная разноцветными флажками, висела в кухне. На этой карте и разрабатывались те планы, согласно которым развертывалась драма 1839 года. В течение нескольких недель группа революционеров на "Вольной ферме" не покидала долины, хотя оседланные лошади круглые сутки стояли наготове, чтобы умчать вождя в ту часть страны, где вспыхнет революция.
Но весть о начале пожара так и не пришла на "Вольную ферму". Посыльные привозили только письма и газеты. День за днем раскрывались все новые факты о предательстве конвента.
Таппер, сцепив руки за спиной, вышагивал взад и вперед по каменному полу кухни и выкрикивал:
- Сейчас худшие враги нашего народа - его вожди! Нас продают снова и снова!
И действительно, приняв сомнительный план месячной всеобщей забастовки, конвент должен был приложить все силы, чтобы "Священный месяц" завершился победой. Но вместо этого собрание мямлило, колебалось я наконец вынесло новую резолюцию: забастовку проводить не следует.
Рабочие не знали, кому и чему верить. Во многих районах страны они уже собирались начать забастовку, а теперь им спокойно сообщают, что ничего не нужно. Многие рабочие комитеты сначала не хотели отказываться от стачки, но стало ясно, что без всеобщей поддержки едва ли удастся чего-нибудь добиться. А в тех местах, где рабочие были не так активны, движение и вовсе пришло в упадок.
Правительство тем временем, используя замешательство противника, сыпало удары направо и налево.
Двадцать первого июля Северный политический союз издал манифест, призывающий людей среднего достатка присоединиться к рабочим в их борьбе против капиталистов. Но почти все подписавшие этот документ сидели под замком.
Троих бирмингемских рабочих приговорили к смерти по обвинению в государственной измене - их схватили на улице во время стычек с полицией. Во всех крупных городах проходили массовые суды - обвиняемых судили скопом и убивали, как овец. В Ливерпуле таким образом "судили" семьдесят человек, в Ланкастере - тридцать пять, в Уэлшпуле - тридцать один, и так далее. Многих сажали на корабли и высылали в Австралию.