Глава 3.
- Петрович! Ты что там бормочешь? Не слышу! Мне, что говоришь? – Матрёна, оказывается, уже давно наблюдала за дедом из своего огорода, - знаешь ведь, что слышу я плохо, говори громче!
- Да, не тебе я, - огрызнулся дед.
- А, кому же? Тут кроме меня, нет никого, - удивилась Матрёна. Когда-то Матрёна тоже любила Егорку-гармониста, но замуж он взял не её, а другого ей было не нужно. Так и прожила всю жизнь, глядя из окна на любимого. Может, что меж ними и было, может, и не было, судачили всякое. Что тут скажешь, деревня…
- Вот теперь с тобой говорить буду. Надо картошку достать из погреба, на посадку, чтоб проросла.
- Эко ты хватился! Две недели, как достала, - усмехнулась Матрёна абсолютно беззубым ртом.
- А, меня, что не позвала? Вот убилась бы в своём погребе, и что? – корил её Анисим, как маленькую.
- Жива, как видишь, перетаскала потихоньку. Хватит тебе ворчать-то, солнышко испугаешь, - засмеялась она своей шутке.
Анисим провёл ревизию огорода, покумекал своё и сказал, что к Первомаю надо картошку посадить, даже если погода не заладиться, то ко дню Победы всё равно, посадку завершить...
Прошло несколько дней. Весна набирала силу, и дед вместе с весной тоже как-то оживал. Никаноровна помогла ему с уборкой, и к Пасхе дом блестел, образно говоря. Образно, потому, что какой уж блеск, в старом доме. Но окна намыли, и стало светлей. Протёрли портреты на стенах, вытрясли половики, Никаноровна намыла полы и даже побелила печку.
Пасху праздновали вместе. У Никаноровны. От родителей остались у неё несколько древних икон, которыми хозяйка очень дорожила. Темные лики торжественно и печально глядели на неё каждый день, всю жизнь. Они были немыми свидетелями её рождения, детства, юности, её непутевой семейной жизни, всех её радостей и утрат. Под их укоризненными взглядами обдумывала она свои поступки и принимала решения, так чтоб не стыдно было поднять глаза к их строгим ликам. На праздник, в пасхальную ночь, сотворив все нужные молитвы возле образов, она зажгла лампадку и сказала: вот если выгорит вся и не потухнет, значит, до следующей Пасхи никто не помрет. Праздновали хорошо: с куличами, крашеными яйцами – по нескольку курочек было у обеих бабок. Из монастыря заявилась дальняя родственница хозяйки, тоже с дарами. Никаноровна не шибко гостью жаловала, та каждый раз уговаривала её отдать иконы в дар монастырю. Никаноровна обещала, когда-нибудь. Лучше после своей смерти. А родственница настаивала оформить завещание…
Как только минули праздники, Никаноровна, оставив деду Анисиму чугунок пшенной каши, отправилась в путь, как и собиралась. Встала она раненько, собрала кое-какие бумаги, пузырек валерьянки, водички, запить капли, пару яичек вкрутую и хлеба. Такие сборы были бы, конечно, лишними для похода в село, но Бабка Анна собиралась дальше. Дорога до центральной усадьбы, так-то была не трудной, если бы добрую половину её не надо было подниматься в гору. Вернее, на холм. Этот холм заслонял деревню от остального мира, все пути - дороги проходили там, за холмом. Этот же злосчастный земной нарост мешал пользоваться и сотовой связью. Когда вышло постановление о том, что надо телефонизировать отдаленные деревни, на случай экстренных ситуаций (скорую помощь вызвать, пожарных или ещё кого), никто кабель до их деревеньки тянуть не собирался. Старикам от сельсовета торжественно вручили коробочку с нерусскими надписями и сказали, что это телефон. Молодой насмешливый парень уверенно и бегло сыпал непонятными словами, а сам что-то делал с мыльницей, которую достал из коробочки. Что-то собирал и разбирал вновь, нажимал кнопочки и обещал, что в эту штуку, поставит номера телефонов скорой помощи, милиции, сельской администрации и по просьбе стариков, почты. Когда всё было готово, и старики хотели позвонить почтальонке Зинке, ничего не получилось. Парень стал бегать по деревне, высоко подняв мыльницу над головой, слазил на чердак к Матрёне – всё без толку, связи не было. Но чудак упорствовал и, в конце концов, нашел место, откуда можно было звонить: на вершине холма! Таким образом, сельская администрация с гордостью отчиталась перед районной, о том, что телефонизированы все, даже самые глухие уголки в их округе. Старикам, конечно, не было никакого толку от такой связи с миром, проще было спуститься с холма к селу, чем забравшись на него, нажимать непонятные кнопки. Но всё же, дед Анисим исправно вставлял зарядку в розетку, чтобы мыльница работала – просто это единственное, что он запомнил о телефоне…