— Только у костра! Руби сухостой, тащи сюда. Сейчас мы соорудим банкетный стол.
Уха из только что наловленных ершей была удивительно хороша. Перед каждой новой миской объявлялся тост, глухо звякали жестяные кружки, выплескивался через края спирт — и люди жадно набрасывались на еду. Жарченко тоже охмелел, но не забывал посматривать на северную сторону сопок, кольцом окружавших озеро. Ему показалось, что по голой вершине самой большой из них тянулась тонкая струйка снега, сдуваемого ветром. Видно, опять надвигалась пурга.
Вскоре порывы ветра стали пробегать по снежному покрову озера, поднимая легкую поземку. Жарченко сказал об этом Таркову, но опьяневший полковник сочно матюкнулся и весело крикнул поварихе, которая вычерпывала из большого котла рыбу:
— А ну-ка, кухмистер, давай еще мисочку. А та, майор, чего не тянешь свою посудину? Учти, уху из ерша не любит тот, кто не смыслит в жизни ни… Шиша!
Под громкий одобрительный смех всей компании по кругу пошла еще одна бутылка спирта. Жарченко сходил к трактору, приказал трактористу развернуть сани с домиком и подготовиться к отъезду. Присел на поваленную лиственницу, издали посмотрел на шумную ватагу людей у костра, увидел Таркова, который за рукав ватника притянул к себе повариху, вылил ей в рот спирт из кружки, прижал к себе, запустил руку за пазуху, и, склонившись к ее уху, что-то заговорил, пьяно улыбаясь раскрасневшимся от спирта мясистым круглым лицом.
Жарченко внимательно осмотрел вершины сопок — теперь уже всюду тянулись снежные хвосты. Он вернулся к костру, приподнял повариху за ватник.
— Ты чего хулиганишь? — удивился Тарков.
— Шагай, кухмистер, к костру, собирай посуду, уезжать будем, — присел на корточки рядом с Тарковым, показал рукой на дальние сопки. — Небо тучки закрыли. Ехать надо, пурга идет.
— Ерунда! — Тарков пихнул директора прииска в грудь, тот опрокинулся навзничь. — Ты кого пугаешь пургой?
Поднялся, пошатываясь, направился к ближайшей лиственнице. Вытащил из-под сугроба толстую ветку, размахнулся и сильно ударил по стволу. Лиственница чуть дрогнула, но и этого оказалось достаточно, чтобы снег, лохматой шубой укрывший ее, ухнул вниз, на плечи и головы людей, на ящики, заменявшие стол, на посуду, бутылки, консервные банки.
Полковник весело гоготал, вытирая слезы на пьяном лице. Отряхивая снег с шапок, офицеры дружно и наперебой хохотали еще громче, что-то выкрикивая, выражая тем самым полное одобрение приятной шутке начальства.
В обратную дорогу тронулись далеко за полночь — пришлось ждать, пока в домике выспится Тарков, затащивший туда пьяную повариху.
Полковник долю стоял в дверях домика, набросив на плечи китель, и тупо смотрел на рыбаков, сидевших вокруг костра.
— Однако, черт возьми, действительно пурга! — он качнулся, китель свалился с плеч. — А ну, марш все но тракторам!
…Ночью же были загружены лесом недавно прибывшие машины. Колонной тронулись в путь. Последним двигался «ЗИС-5» с будкой в кузове, где спали офицеры.
Жарченко ехал в кабине первого лесовоза. Впереди бойко катил трактор. Пурга усиливалась. За одним из? поворотов впереди закрутился снежный водоворот Дорога исчезла. Шофер приоткрыл дверцу, но тут же захлопнул ее.
Снег повалил сплошной массой. Дико завыл ветер. Переднее стекло мгновенно придавила белая плита — дворник замер. Лесовоз зацепили на буксир к трактору, однако проехать далеко не смогли. Узкая, в одну колею, дорога были забита сугробами. Жарченко выскочил из кабины и, пригибаясь под бешеным напором ветра, прикрыв рукавицей глаза от колючей снежной пыли, побрел в конец колонны искать Таркова. Решили оставить здесь самосвалы, груженные лесом, а самим возвращаться на «ЗИС-5» в лагерь. За машиной для страховки двигался трактор.
Теперь отдай не греши три дня этой кутерьме, — полусонный Тарков все чаще зевал, наконец безразлично махнув рукой, повалился на бок и тут же захрапел.
Прошло три дня, а метель и не думала затихать. К середине недели ветер набрал ураганную силу и было уже не понять: то ли несет он по земле снег, выпавший ранее, то ли небо решило разом сбросить вниз зимние запасы, все до последней снежинки. Пурга стала слабеть на десятый день, но делала это неохотно — после краткого затишья вдруг с прежней силой обрушивала на лагерь, занесенный по крыши, обильный заряд ветра и снега. Наконец стихло. К утру тучи поднялись выше, рваными хлопьями устремились на юг. С восходом позднего колымского солнца небо полностью очистилось и, еще не успев заполниться морозной мглой, окрасилось нежной голубизной. Снег метровым слоем покрыл долину, сопки, тайгу, сгладил весь рельеф, засверкал ярким отблеском солнечных лучей, наполняя воздух праздничной торжественностью и ожиданием чего-то нового, радостного.