Жарченко осмотрел долину. По ровной, ослепительно белой целине, утопая по грудь в сугробах, медленно двигались две цепочки заключенных. Цепляясь за веревки, они тащили на буксире лесовоз, доверху груженный длинномером. Особенно трудно было идти первым в этих двух упряжках. Снег еще, не успел слежаться, он сравнительно легко раздвигался телом. Однако у земли ноги вязли, скользили в сыпучем месиве, люди падали, с трудом поднимались и снова хватались за веревку. Они шли, закрыв глаза, закутав голову тряпками, обрывками платков, шарфов, натянув сверху тоненькие лагерные шапки-ушанки. Злой леденящий ветер подхватывал потревоженную снежную крупу, бросал в лицо.
Шли почти вслепую. Зимник угадывался лишь по неширокой просеке среди высоких пней и мелкого редколесья. Женщины потеряли направление, и машина провалилась в яму. Заключенные из последних сил тянули веревку, пытаясь вытащить машину на твердое полотно зимника. Обессилев, падали друг на друга, валились прямо в снег, чтобы дать хотя бы минутную передышку окаменевшему телу. Набежали солдаты, воздух, казалось, густел от матерной брани. Они пинали женщин, били прикладами.
— Вставай! Тащи! Поднимайся! Давай-давай!..
Однако сдвинуть машину не хватало сил. Только когда толпа женщин, лопатами разгребавших узкий проезд, промятый в снегу машиной, пришла на подмогу, удалось вытолкнуть ее из ямы.
Из кабины лесовоза выскочил солдат, громко крикнул:
— Вторая сотня! На замену! Заходи вперед машины! — вырвал лопату из рук заключенной.
Не удержавшись от толчка, она рухнула спиной на снег.
— Встать! Так твою!
Стоявшая рядом женщина бросилась вперед, прикрыла упавшую своим телом.
— Наташка, — забормотала она, — родненькая! Еще немного, и мы вернемся в лагерь. Вставай. Он же пристрелит тебя.
— Пусть делает все, что хочет. Я буду лежать. Ты не знаешь, Аннушка, как хорошо лежать.
Подошли заключенные, с трудом подняли Наташу, подхватили под руки, потащили вперед, к машине. Анна постучала по дверце.
— Шофер! Умоляю! Посади ее в кабину. Ну хоть полчасика дай ей отдохнуть.
— Да я-то чего! — шофер высунул голову из открытого окна. — Ты у него, у сержанта конвойного, проси.
— Гражданин сержант! — Анна упала на колени, пытаясь ухватить конвойного за полу овчинного полушубка, — матерью, вас родившей, умоляю, разрешите посадить ее в кабину.
— Ты что! Мать твою… — сержант выдернул полушубок из рук заключенной. — А кто тягать машину будет?
— Нам не надо подмены, мы сами без нее будем тащить. Разрешите!
— Не могу! Не имею права! Вот появится полковник — его проси.
— Не дождется она его. Замерзает! Ведь ты такой же человек…
— Ну! Ну, вражье племя! Тоже мне, человек! сержант развернулся и двинулся на толпу заключенных. — А ну, граждане заключенные! Быстро разбирать лопаты! Эй, Дубровин! Чего там бабы не тягают? Пошли! Давай-давай!
Наташа вдруг рванулась вперед, оттолкнула женщин, поддерживающих ее, и нелепо размахивая руками побежала к лесу.
— Будь ты проклят! — кричала она истошно. — Захлебнись, изверг, в крови нашей.
Вдруг упала, с головой зарывшись в снег. Снова поднялась, но бежать сил уже не было — она шаталась и хватала руками несуществующую опору.
— Побег! Побег! — орал сержант и толкал в спину солдата. — Чего таращишь глазищи? Стреляй! Уйдет!
Звякнул затвор, воздух распорол сухой грохот выстрела, дробно отозвавшийся отдаленным эхом в распадках.
Пройдет много лет, но время не сгладит увиденное и пережитое тогда. Стоило Жарченко закрыть глаза и чуточку тронуть невидимую нить, и перед глазами отчетливо всплывали мельчайшие подробности того дня. Он пытался как-то раз, под настроение, рассказать все это новичку, приехавшему с материка, но тот не поверил. Это было видно по его сочувствующему взгляду, по усмешке на лице. Да он и сам бы не смог поверить тому, о чем рассказывал, если бы не проклятая, услужливая память.
…Жарченко вернулся назад, хотел найти Таркова. На левый берег поднимались другие лесовозы, В кабине последнего он увидел капитана Семушкина. Распахнул дверцу.
— Где полковник?
— Вон в ту рощу пошел с майором. Там большая стая куропаток на деревья уселась.
— Кто придумал все это? — Жарченко махнул рукавицей через плечо.
— Тарков приказал. Вот ведь голова. Смотри-ка, сдвинулась колонна.
— Ты человек или зверь? Там же люди гибнут.
— Пускай тащут. После обеда придет свежая партия.
— А эти?