Разбудил их леденящий холод, проникший под тулуп, через ватники, сковавший спину. Казалось, все тело одеревенело, пальцы ног не сгибались, будто их не было.
— Жива, Танюша? Вот так прикорнули! Два часа храпели. Бежим к костру. Чайку вскипятим Душу отогреем.
Пеньковскому до боли в сердце было жалко смотреть на худенькую девчушку с осунувшимся, посиневшим от холода, обмороженным лицом; Какая сила духа должна быть в этом хрупком тельце, чтобы выдержать таких две недели, что даже бывалый промывальщик Гусанов не устоял и вернулся, простуженный, на прииск! Пеньковский хотел отправить и Таню, но она так посмотрела на него немигающим взглядом, что, стараясь шуткой сгладить нанесенную ей обиду, он поднял руки:
— Даю задний ход!
Они должны были успеть промыть все пробы до понедельника. Повидавший на своем веку всякое золото Пеньковский не мог сдержать восторга и после каждой пробы восклицал:
— Ай да золотишко! Ай да сундучок мы откопали!
Важно было, чтобы результаты разведки первой россыпи, обнаруженной на глубине погребенного русла древней реки, были в понедельник доставлены на прииск, где их с нетерпением ждал Жарченко. Пеньковский и Таня понимали, какое значение имело это золото для будущего района, о нем непременно должна была узнать геологическая конференция в Усть-Омчуге, К концу воскресного дня стало ясно, что все пробы они не успеют промыть. Разъяренный геолог метался вокруг костра.
— Где же замена Гусанову? Что они там думают? Неделю ждем промывальщика.
Таня сидела на корточках у костра, подставляя теплу то одну, то другую щеку, смотрела на пену, вскипавшую на полене и стекающую в угли. Перевернула толстое бревно, обгоревшее с одной стороны. Все так же, не мигая, продолжала смотреть на крохотный язычок пламени, жадно лижущий просушенную кору лиственницы. Кора отделялась от дерева, скручивалась, изгибалась, и наконец радостно вспыхивала ярким горячим огнем.
— Стланика бы подбросить, — тихо проговорила она.
Пеньковский оглянулся.
— Что ты говоришь?
— Говорю, Вадим Донатович, что завтра утром я на лыжах двину на прииск. Захвачу и то золото, что промыли на зимнем приборчике, на траншейной разведке. Пришлю промывальщика.
— С ума сошла! Двадцать километров!
— Я пойду через сопку.
Пеньковский понимал, что это было самое разумное предложение. Но отпустить девушку одну, да еще с золотом!
Таня молча собиралась в дорогу.
— Ты хоть карабин захвати! — суетливо бегал вокруг нее Пеньковский.
— Тогда придется и вам собираться в путь-дорогу. Будете на горбу нести меня с золотом и карабином.
— И все-таки…
— Ну что вы усложняете, Вадим Донатович! Во-первых, тут близко: спустилась с сопки по ключу — и вот он, участок. А там махну прямиком на прииск. И потом, никто же не знает о наших работах здесь кроме Жарченко, так что неожиданных встреч по дороге не предвидится.
В понедельник Таня ушла, как только стало светать. Пеньковский остался один. Таня и раньше уходила без провожатого, это было у геологов обычным делом, но сегодня он почему-то не мот найти себе места. Еще не осознанная тревога неожиданно захватила старого, геолога. Волнение усиливалось. Колючее предчувствие беды завладело Пеньковским окончательно, когда он отправился за дровами и натолкнулся на лыжные следы, тянущиеся по самому краю террасы. «Охотник, — мелькнуло в голове геолога. — Куропаток гонял». Однако беспокойство уже полностью овладело им. «Ни одного выстрела не слышал, И где тут вообще можно охотиться? На террасе нет следов куропаток».
Пеньковский, уже не раздумывая, бросился по тропинке к балку. Схватил карабин, достал из-под топчана короткие охотничьи лыжи. «Как же я с покалеченной ногой?» Он с ненавистью стал разминать распухшую после недавнего вывиха ногу. Внизу, под террасой, послышался отдаленный шум мотора, он быстро нарастал. Пеньковский выскочил из домика. Раздался длинный гудок, на подъеме к балку показался грузовик. Из кабины выскочил Жарченко и промывальщик. Второй промывальщик вылез из кузова.
— Ну, что у вас тут! Вы куда собрались? — удивился директор.
Геолог, торопясь и путаясь в словах, рассказал, что произошло.
— Давайте карабин и лыжи. Я сам пойду. Забирайте рабочих и продолжайте промывку.
…Таня отдышалась. Ей стало жарко. Надсадно ныли пальцы ног, прихваченные морозом, остро покалывало обмороженные щеки. Но все это вдруг отодвинулось куда-то. Она была одна на вершине высоченной сопки. И странно — она не ощущала одиночества, потерянности в этом светлом безмолвии, раскинувшемся у ее ног. Она еще раз взглянула вниз, и где-то глубоко в груди щекотно заныло предвкушение стремительного спуска по плотной снежной глади. Таня поправила поудобнее лямки мешочка за плечами, чуть присела, подвигала лыжами, проверяя, не налип ли снег, и оттолкнулась палками. Спустившись к подножию сопки, едва успела разглядеть сквозь слезную пелену, застилавшую глаза, крутой обрез террасы, за которым виднелся кустарник. Хотела свернуть, но скорость движения была слишком велика, и Таня, на секунду повиснув в воздухе, кувыркнулась в сугроб. Одна лыжа слетела еще в полете, вторая крепко держала ногу в снегу. Таня поняла, что так ей не выбраться, стала осторожно стаскивать лямку мешочка с левого плеча.