— Опять ты, — вяло произнес Донсков.
— Ну и ну, — покачал головой Гончаренко, удивленно разглядывая главного геолога. — У нас в концлагере с такой же скоростью худели. Где же тебя так…
— Значит, все-таки был концлагерь, — тускло усмехнулся Донсков. — А на прииске кое-кто считает тебя невинным младенцем, случайно вовлеченным в оуновскую банду. Что вдруг так откровенно? Или ты считаешь, что мы в тот раз поняли друг друга?
— Да нет! Обстоятельства изменились.
— У тебя?
— У меня, как на лыжне: чем шире шаг, тем ближе к цели. А вот у тебя лыжня круто вильнула.
— Откуда знаешь? — Донсков встрепенулся, но тут Же вяло махнул рукой. Собственно говоря, какая разница. Ему действительно было уже безразлично даже то, что старатель обращается к нему так панибратски.
Гончаренко знал о нем все. Знал, что окончилась крахом его отчаянная попытка пристроиться к Зенкевичу и Лисянскому, — когда их представили к награждению Государственной премией, его просто-напросто отшвырнули в сторону. Это была последняя возможность пробраться в высший эшелон геологической власти. Знал, что в семье Донскова пошла кутерьма: неожиданно для всего прииска он три года назад разошелся с женой. Событие это не вызвало большого удивления и пересудов, потому что Донсков давно жил один, жена появлялась на прииске краткими наездами из Москвы, где она занимала трехкомнатную квартиру, обставленную самой модной и очень дорогой мебелью. Но когда Донсков буквально на второй день после возвращения из Москвы женился на Ниночке, молоденькой медсестре, в тот год приехавшей к брату — продавцу промтоварного магазина, приисковики дружно ахнули и принялись яростно перемывать кости обоим — слишком уж велика была разница в возрасте, почти тридцать лет.
Прошло три года, однако удивление приискового люда, особенно женщин, не уменьшалось, и новая семья оставалась в центре внимания, хотя жили они дружно, весело и нисколько не смущались от укоряющих взглядов и всяческих слухов. Перед отъездом в очередной отпуск Донсков устроил отвальную в приисковой столовой. Народу собралось много, веселились допоздна. Особенно весел был Донсков. Быстро захмелев, он уже не мог танцевать и сидел за столом, с умилением взирая на Ниночку — высокую стройную женщину. Она свободно держалась среди шумных пьяных мужчин, которые не церемонясь разглядывали ее, сально шутили и довольно откровенно мяли во время танцев.
Рано утром они уехали. А через две недели Донсков прислал из Красноярска телеграмму Жарченко с просьбой срочно выслать ему три тысячи рублей.
Вскоре он появился на прииске.
— Рассказывай, донжуан колымский, — насмешливо хохотнул Жарченко, с удивлением- разглядывая Донскова, который за две недели похудел, осунулся, подавленно вздыхал и стыдливо отводил глаза в сторону. Не было привычного живота, надутым шаром раздвигавшего пиджак.
Донсков рассказывал неохотно. В Красноярске, как обычно, рейс задержали, не объясняя причины. После шумной перебранки пассажиров с полусонной дежурной было сообщено, что рейс задерживается до утра. Ниночка долго успокаивала расходившегося мужа и, наконец, предложила сходить в ресторан и не спеша поужинать. Заказывала молодая жена. Делала она это свободно, с непринужденностью завсегдатая, чем вызвала повышенную услужливость официанта. Ниночка сама наливала коньяк в хрустальные, довольно объемные рюмки.
— Ах, какая все же прелесть молдавский коньяк.
Куда до него хваленому армянскому. Ты попробуй еще раз, дорогой. Обрати внимание, Борисушка, как пьется легко. Мы обязательно должны поехать с тобой в Молдавию и пожить там с месяц. У меня в одной деревне есть дальняя родственница. Ты представляешь? Целый месяц будем есть виноград и пить домашнее вино.
Ушли они из ресторана последними. Долго бродили по душному, тускло освещенному, грязному залу ожидания, переступая через людей, спавших прямо на полу с детьми, пока не заметили уголок за стойкой газетного киоска.
Ниночка постелила газету на пол, затолкала мужа в угол, и сама привалилась к нему, прикрыв голову другой, газетой.
Проснулся Донсков от бесцеремонной тряски за плечо. С трудом Открыл слипшиеся веки, тупо посмотрел на молодую женщину, тормошившую его.
— Уходите, гражданин! Мне работать надо. Наконец Донсков проснулся окончательно, огляделся — Ниночки рядом не было.
К своему удивлению, исчезновение Ниночки с потрепанной кожаной сумочкой на длинном ремешке, в которой лежала сберкнижка, Донсков воспринял тупо безразлично, хотя последняя запись в сберкнижке сделала Ниночку весьма богатой, так как она стала обладательницей всех денег, переведенных на ее имя со счета Донскова, и круглой суммы его отпускных. Донсков вдруг подумал, что ждал от нее подобного поступка все эти годы. Позже он до конца понял ужас своего положения. Обшарив все карманы, убедился, что у него нет денег даже на телеграмму, и был вынужден просить трешку у старика, которому он помог написать поздравительную телеграмму сыну, служившему в армии.