— Сиди. Я уже позвал его.
Действительно, дверь открылась, в кабинет вошел Бутурин. Поздоровался. Остановился у по- рога.
— Ты сколько лет в партии? — спросил Тарков, глядя в окно. — Как сюда попал?
— В партии я столько, сколько на Колыме. Двадцать лет. Попал сюда по комсомольской путевке перед войной, после демобилизации из армии.
Тарков помолчал, не меняя презрительного тона, спросил:
— Где учился?
— Заочный горный техникум в Магадане окончил.
— Грамотный. В политкружке занимаешься?
— Сам руковожу.
Тарков чуть повернул голову, Оглядел горняка сверху донизу.
— Вон как? И каким же?
— История партии.
— Четвертую главу, конечно, пропускаешь?
— Зачем же? Своими словами объясняю.
Даже так? — голос он не повышал, но в тоне густели издевательские нотки. — Значит, и философски грамотный?
— Вполне, чтобы понимать, что такое партия коммунистов в что такое ленинский стиль работы партийного вожака.
— Вожака! — Тарков выпрямился, раздвинул плечи, голос его зазвенел:
— Вожак — это ты, подговоривший подчиненных рабочих подписать этот гнусный пасквиль! На кого собрался вылить ушат помоев? На первого секретаря райкома! А я-то мучался догадками — чего это вдруг Бутурин весь июль работает через пень колоду? Да когда же ему работать! — голос секретаря завибрировал на самой низкой ноте — Он ведь выуживал сплетни — и в тетрадочку их, в порядке поступления!
Бутурин стоял, прижав вздрагивающий подбородок к груди. Мелко дрожащими пальцами пытался вытянуть нитку из потертого края рукава куртки. Нитка обрывалась, и Бутурин снова пытался ухватить ее копчик.
— Там подписи рабочих других приисков, — глухо выдавил горняк.
— А это еще проверить надо — подписывали ли они?
— Вы для чего меня вызвали? — Бурутин впервые поднял голову.
Тарков что-то хотел крикнуть, но, встретив гневный взгляд горняка, осекся. Медленно поднялся со стула, отошел в угол.
— Хотел посмотреть на тебя, считал, что ты это не мог сам придумать. Кто-то подготовил. А может, и принудил.
Жарченко вскочил с дивана! Но Бутурин опередил его:
— Значит, в нашем, вы слышите, в нашем письме нет правды?
— Что ты подразумеваешь под правдой? Извращение фактов? Да я возьму грязную бочку и соберу в нее из двадцати лет твоей таежной жизни столько фактов!..
— Выходит, обком не будет проверять наше письмо? — Бутурин подошел к столу и хотел взять листки, но Тарков быстро схватил их и сунул в папку.
— Обком мне поручил разъяснить тебе…
— Разъяснить? Мне? — губы Бутурина судорожно задергались, лицо побледнело, — Кто будет, разъяснять? Человек, на которого мы пожаловались в ЦК?
Бутурин рванул куртку, так что пуговицы полетели, достал из кармана партбилет. На какую-то секунду дрожащая рука замерла в воздухе Потом он осторожно положил красную книжку на стол.
— В одной партии с такими, как ты, я быть не хочу! — Бутурин направился к выходу.
Жарченко схватил партбилет, бросился к горняку.
— Игнат Федорович! Ты с ума сошел! Возьми сейчас же! Тебе кто партбилет вручал?
— Вы знаете кто. Он был расстрелян такими же, как этот, — Бутурин ткнул пальцем в Таркова, повернулся и, сгорбившись, вышел из кабинета.
— Дай-ка сюда, — Тарков протянул руку. — Вот что ты натворил, Жарченко. Завтра в шесть часов здесь, в твоем кабинете, проведу выездное бюро. Я тебе, шантажист, все разложу до полочкам. Надолго отобью охоту организовывать подобные провокации.
Жарченко шел не останавливаясь по берегу Колымы, пока тропинка не уперлась в скалу. Он постоял на краю обрыва, задумчиво разглядывая беснующиеся волны далеко внизу, в той самой «трубе», куда с ревом устремлялась рака. Хруст гальки под чьими-то датами заставил его повернуть голову. Сзади стоял Пеньковский.
— Знаю, Петр Савельевич, — негромко произнес геолог, присаживаясь на выступ скалы — вам хочется побыть одному, да не мог удержаться Я не был свидетелем разговора на бюро, но я знаю что вы велели Тамаре собирать вещи, — Пеньковский помолчал, потом спросил с усмешкой — Неужели вы так быстро сломались?
— Быстро? Да последние три года я как в шаровой мельнице кувыркался!
— Три года — не двадцать. Если для вас была шаровая мельница, то как назвать то, что мне судьба подарила?
Директор спустился с камня, вошел по колено в воду, пригоршнями зачерпывая ее, долго и жадно пил. Вытер мокрыми, ладонями разгоряченное лицо.
— В вас много наносного, — продолжал Пеньковский, — грубость, порой, извините, даже дурость — но в душе вы все же частный человек. Вы не должны уступать дорогу таким, как Тарков. По ней не один вы идете.