Вскоре он появился в длинном толстом халате, по-мальчишески подскакивая, босиком пробежал по кухне.
— Молодец, не разучился кухарничать. Я, грешным делом, думал, что дневальные, которые у тебя в доме хозяйничали, когда ты ходил в чине начальника политотдела, сделали из тебя барина. — Савельев подошел к столу, взял двумя пальцами горлышко бутылки, поднял. — Один столько высосал? — спросил сердито.
— Сам, что ли, меньше тянешь?
— Грешен, Сережа, перед вами, таежниками. Один я теперь вообще не могу. За тебя я не боюсь — не сопьешься. Спиваются дегенераты и слабовольные людишки. Ты, слава богу, ни то, ни другое. Ты — голова! А вот умную часть своей башки проспиртуешь — это может для тебя плохо кончиться. Потеряешь, как говорят спортсмены, форму. — Все это он произносил на ходу, перенося из кухни в зал сковородку, тарелки, чайник, передавая Таркову хлеб, который надо было порезать, открывая банку и накладывая в глубокие блюдца красную кетовую икру, крабы, домашнего семужного посола гольца.
Ели молча, оттягивая разговор, ради которого Тарков и пришел. Неожиданно спокойно и как-то буднично Тарков сказал:
— А ведь я, Виталий, решил завтра отнести Дальнову заявление об уходе из райкома, — он достал из папки лист бумаги, протянул Савельеву. Тот откинул голову, закрыл глаза и потер лоб пальцами.
После прихода в обком Дальнова прошло еще мало времени, но решительную перестройку в работе, в подборе кадров, которую он начал осуществлять в области твердо и последовательно, Савельев заметил сразу, и ему стало ясно — Таркову не вписаться в требования нового первого. Последние два года Савельев редко встречался с Тарковым, но знал все о нем, о его работе, о его поведении на приисках, дома, здесь, в Магадане. Савельев видел, как неотвратимо разваливаются дела в районе. Он не раз пытался говорить об этом на узких совещаниях у начальника главка, но…
Тогда он решил поговорить в одной из командировок с самим Тарковым. Тот расхохотался, отделался какой-то плоской шуткой, почти насильно увез его на свою охотничью базу и там напился до чертиков.
Теперь Савельев был твердо убежден: Тарков не мог критически осмыслить тяжелое наследие Даль-строя. Для него дело ограничилось сменой вывески, под которой он и теперь продолжал работать по-прежнему. Все дальстроевское слишком глубоко вошло в его плоть и кровь. Он не сумел устоять от соблазнов вседозволенности, поставил себя слишком высоко над людьми и делом.
Молчание затягивалось. Тарков нетерпеливо постукивал ребром ладони по краю стола.
— Скажи мне, только откровенно, — раздумчиво проговорил Савельев, — своим заявлением ты хочешь напугать Дальнова, или… — он посмотрел на туго сжатые губы Таркова, искривленные в усмешке, и невольно умолк.
— Что «или»?
— Или ты боишься Дальнова? — сказал Савельев, преодолевая внутреннее сопротивление.
Тарков деланно рассмеялся:
— Технарь ты и есть, заржавелый технарь. Не знаешь ты нашей партийной системы работы с кадрами. Моя должность в номенклатуре отдела ЦК! — Тарков прошелся по комнате, остановился напротив Савельева и сверху вниз посмотрел на него. Вся его фигура, слегка откинутая набок голова, прищур глаз и оттопыренная нижняя губа выражали такую самодовольную уверенность, что брови Савельева невольно удивленно поползли кверху. — Первые секретари райкомов про запас на полке в обкомовском шкафу не валяются.
С неожиданной для своей массивной фигуры легкостью Савельев вскочил со стула.
— Дальнов не примет твое, заявление! — выкрикнул он. — Снимет с работы, но ни за что не отпустит по собственному желанию!
— Погоди, погоди! Ты что, знаешь что-то?! И что, уже подобрали мне замену? И знаешь кого? — Тарков смотрел на друга совершенно трезвыми глазами.
— Ничего я не знаю! — выкрикнул Савельев.
— Зачем же говоришь?
— Знать-то я — не знаю, но не разучился еще слушать и думать.
— Ну-ну! Ты, конечно, башковитый мужик, — проговорил Тарков медленно, как бы взвешивая что-то.
— И что ты решил?
— Послушаем, подумаем…
Все тут было знакомо: и тесная приемная с двумя окнами на тихую улицу, и две ступеньки в кабинет первого, и сам продолговатый кабинет с невысоким потолком и тремя окнами, занявшими всю противоположную от двери стену, и длинный стол вдоль окон.
Дальнов поднялся, приветствуя, но не вышел навстречу, как делал обычно, а протянул руку через стол.
— Садитесь.
Тарков осторожно, как в замедленной киносъемке, опустился на стул, так же медленно положил папку на приставной столик и долго не мог заставить себя поднять глаза на Дальнова. Он чувствовал на своем лице пристальный взгляд первого секретаря. Начало заготовленной речи промелькнуло в голове, Привыкнув у себя в райкоме к длинным рассуждениям, он и сейчас настроил себя на большой и обстоятельный разговор с подробными объяснениями, убедительными, как ему казалось, доводами, но вдруг с обнаженной ясностью понял, что Дальнов не позволит ему разговориться. Он уже знал его жесткий стиль работы — краткость во всем, и прежде всего в речах, на трибуне ли, один на один, или по телефону. Мысль собеседника он схватывал мгновенно и не нуждался в многословных объяснениях.