— Слушаю вас, Сергей Валентинович.
Холодные темные глаза смотрели в упор, не мигая, и когда взгляды их столкнулись, Тарков понял, что все его мысли уже прочитаны и в длинном разговоре надобности нет.
— Я надеялся, Константин Игнатьевич, — тихо проговорил Тарков и снова опустил глаза на папку, — на душевный разговор, но, видимо, сейчас он не состоится.
— Вы считаете, что вчера был не откровенный разговор?
— Откровенности было более, чем достаточно, содрали с меня всю одежду веред людьми. А вот душевности… я что-то не ощутил.
Дальнов прищурил глаза, темень зрачков еще больше сгустилась, но голос его звучал по-прежнему тихо и спокойно.
— Вам не кажется, Сергей Валентинович, что не время на душевность уповать, когда так остро нужна правда, суровая правда?
— А если правда эта продиктована личной неприязнью?
Дальнов шевельнулся, правей рукой передвинул по столу большой толстый блокнот. В глазах его появилась настороженность.
— Вы заставляете меня снова повторить сказанное вам вчера, — Дальнов чуть повысил голос. — Я надеялся, что после вчерашнего разговора вы заново взвесите все то, что сделали в районе за последние годы. А вы, оказывается, всю ночь кипели обидой и распаляли свое самолюбие. Надеюсь, вы не будете убеждать меня в том, что все эти годы вы всего себя без остатка отдавали работе? И лишь в чудом выкроенные минуты отдыха позволяли себе все остальное.
— Вы должны учесть обстановку, которая сложилась в те годы в области. Именно в этих условиях мы, партийные руководители, должны были и жить и работать. Во всяком случае, я ничем не выделялся на общем фоне.
— Зачем вы оправдываете себя обстоятельствами? У меня еще теплилась надежда, что у вас остались в душе, в сознании обычная добропорядочность и честность, я уж не говорю о партийной совести. Сейчас я окончательно понял, что вы…
Тарков вскочил, и, торопливо дергая замок на папке, воскликнул?
— Константин Игнатьевич! Я прошу… — Тарков наконец раскрыл папку, взял лежавший сверху лист бумаги и положил перед Дальновым. — Я знаю ваше мнение обо мне — вы поверили наговорам… Ваша неприязнь ко мне ничем не обоснована. Однако именно ее вы кладете в основу оценки моей деятельности.
— Вашей деятельности! — тонкое сухое лицо Даль-нова окаменело, в уголках рта прорезались жесткие складки. — А закрытые прииски по всей тайге? А катастрофическое сокращение добычи золота? А отвратительные жилищные, бытовые условия жизни двадцати тысяч человек, которые надеялись, что после создания района жить будут лучше и которые не дождались даже проблесков такого улучшения? — Дальнов резко поднялся, взял в руки лист бумаги, положенный на стол Тарковым, и помахал им перед собой. — Вы думаете, Сергей Валентинович, что я буду вас удерживать, уговаривать? Я же отлично понял по выражению вашего… усталого после ночных раздумий лица я тону вашему, что вы писали заявление не потому, что так подсказывала совесть коммуниста. Вы пошли ва-банк! — Он присел на стул, взял ручку и хотел написать резолюцию на заявлении Таркова. Задержал ручку в воздухе и сдержанным сердитым голосом закончил — По вашей вине, личной, мы слишком задолжали тенькинцам, которые терпеливо ждут от нас синицу в руки, а не журавля в небе. — Дальнов положил заявление Таркова в свою папку. — Я посоветуюсь с членами бюро, как нам поступить с вашей просьбой.
ГЛАВА 2
Кубашов не успел завернуть за угол, как его окликнули. Он оглянулся и увидел Дубовцева, только что вышедшего из подъезда, — они жили в одном доме. Второй секретарь был явно взволнован.
— Что-то случилось?
— Случилось! Только что звонили из обкома партии. На послезавтра назначен внеочередной пленум райкома.
— По какому вопросу? — Кубашов невольно остановился.
— Тарков от работы освобожден, — почему-то шепотом произнес Дубовцев.
— Кто освобожден? Тарков?! — слова Дубовцева не сразу дошли до его сознания. — Кем освобожден?