— Во-первых, бюро теперь будем проводить два раза в месяц. На каждом заседании рассматривать не более трех основных вопросов. Или и это надо согласовывать с обкомом? Теперь о Бекшине. Я убежден, — Смелеков вдруг озорно сверкнул глазами и постучал согнутым пальцем по сиденью стула, — что от его сидения здесь пользы будет много больше, чем от некоторых прочих. А вас я попрошу, — Смелеков повернулся к Костюхину, — подберите еще кандидатуру рабочего в бюро, поищите в геологоразведочных партиях.
…Через два дня состоялось очередное бюро. Смелеков был рад тому, что удалось расшевелить членов бюро, освободить их от гнетущей скованности, в которой они, привыкшие молча выслушивать длинные нравоучения и гневные разносы Таркова, пребывали на заседаниях поначалу. Не все, что предлагал Смелеков, охотно и сразу принималось: жарко спорили, доказывали, терпеливо выслушивая доводы других. Особую остроту вызвало предложение Смелекова каждому руководителю минимум раз в месяц выступать перед рабочими.
— Давайте начистоту, — жестко проговорил Смелеков, — кто из вас и когда беседовал с рабочими? Прямо на их рабочих местах. В цехах, на участках, в общежитиях. Без свиты. Не отмахиваясь от острых проблем.
Все молчали. Первым отозвался Кубашов:
— Регулярно бывал на сессиях поселковых и сельских Советов. Два раза участвовал в рабочих собраниях. Были встречи в магазинах, в школе, в медпункте. Что там говорить — не густо!
— В общежития я лично всегда захожу, когда приезжаю на прииск, — выкрикнул Тургеев, стоявший около окна.
— Вот именно, заходишь, — Спирягин, председатель райкома профсоюза, подошел к Тургееву подчеркнуто вельможной походкой. — Зашел и ушел. Справа директор или его зам. Слева прииском. Позади комендант общежития.
— С таким эскортом правды не услышишь, — подытожил Кубашов.
— А моя беседа с рабочими в бригаде Бекшина затянулась на три часа. Через два дня я снова приехал к ним — и еще три часа проговорили. Такой университет, такой экзамен. Рисоваться не буду — корчился я как на раскаленной сковороде. И больно было не от остроты их критики и упреков — от того, что они были правы. И еще стыдно. За себя. За всех нас, кому доверена власть. За бесконечные обещания, за блудословие. Хотим мы признать, или нет, но мы — и они, рабочие, оказались, на противоположных сторонах улицы. А шагать мы должны вместе и рядом. Может быть, чуточку впереди, но не настолько, чтобы не ощущать постоянно своими затылками их дыхания. И не забывайте главного: мы — для них, а не они — для нас. И еще. Нынче золото не должно быть самоцелью.
— Можно было бы попроще, — досадливо проговорил Дубовцев. — И вообще, если без патетических восклицаний, что вы, Тихон Матвеевич, предлагаете конкретно?
— А почему, собственно, должен предлагать я? Почему не вы лично? Не другие члены бюро, сидящие здесь? Ведь мы все несем ответственность за район, — Смелеков открыл ящик стола, вытащил пожелтевший от времени журнал. — Мы часто клянем Дальстрой за тяжелое наследие. Однако многое было бы по-иному, если бы руководители его следовали примеру первого директора Дальстроя Берзина. Вот как определял он цель и назначение Дальстроя: «Подчеркиваю, товарищи: мы пришли в этот край не для того, чтобы выкачать из его недр золото и затем бросить все на произвол судьбы. Нет, товарищи, мы не хищники и не временщики. Прежде всего мы пришли сюда, чтобы этот край обжить, сделать его цивилизованной частью нашей страны». Это было сказано еще в начале тридцатых годов. Он не успел довести дело до конца. Не дали, уничтожили как врага народа.
Смелеков наклонился над столом, положил в ящик журнал и не заметил, как передернулось лицо Дубовцева, побледнели губы, как шумно он вздохнул, успокаивая нервную дрожь в теле.
…Смелеков нервничал. Трудно налаживался большой и сложный механизм района, и часто препятствием в решении главных вопросов становились кадры.
Какими простыми и бесспорными казались там, в партшколе, ленинские принципы подбора, расстановки и воспитания честных, искренне преданных делу работников. И как неимоверно трудно оказалось осуществить эти принципы на практике. Он торопился. Но чем быстрее пытался завершить, задуманное, тем больше и чаще ошибался, тем менее был виден результат.
Смелеков с ужасом начинал осознавать, что первый секретарь райкома — должность, которая, как ему казалось раньше, дает всю полноту власти в районе, обеспечивает возможность действовать самостоятельно, без понуканий и метаний, на деле превращает его в бесправную куклу, опутанную невидимыми, но прочными нитями. Сколько их там, наверху, крепко вцепившихся в свои веревочки! И каждый дергает, беспрерывно, настойчиво, не давая шагу ступить, рукой двинуть по своему усмотрению.