Яританна, глядя на неё, невольно ухмыльнулась. Девушке были непонятны метания компаньонки. Холодный могильный дух, пугающий и густой, как и положено тёмной энергии, больше не душил её, не давил, угнетая ужасом. Поднявшаяся внутри злобная сила уравновешивала внешнее давление и растворяла в себе, наполняя новой, неведомой энергией. Пожалуй, девушка даже ощущала определённое удовлетворение от происходящего. От глупой беспричинной эйфории какого-нибудь одержимого оккультиста её удерживала привычная мнительность. Сквозь волны окутывающей её силы слабо пробивался неясный ещё, но болезненно манящий зов, звучащий будто из недр проклятого поля. И зов этот остужал всякие неуместные порывы молодого некроманта сильнее, чем отряд инквизиторов с кандалами из паламы.
- У меня такое ощущение, что я что-то забываю, - задумчиво пробормотала Чаронит, невольно прикусывая губу в досаде на собственный нрав.
- Так, может, вернёмся? - с нескрываемой радостью встрепенулась Эл и вмиг состроила выражение бедного маленького щеночка выставленного на улицу за невинную шалость.
Яританна оглянулась на Корени. От одной из стен аккурат отцепились две шатающиеся тени, сделали пару шагов в сторону поля и с непередаваемым изяществом настоящих выпивох перевернулись через невысокий плетень. Духовник представила перспективы ночёвки в таком окружении и безапелляционно выдохнула:
- Нет.
День третий
.
Пришёл час.
Как долго ждало его сердце. Как безнадёжно билось оно пичугой в клети из костей и мяса, стремясь наружу и отчаянно страшась свободы. Сколько бессонных ночей потрачено в пыльных позабытых даже хранителями времени архивах. Сколько дней, полных боли, борьбы и лжи, прошло в бесконечных поисках и метании, пока план, вынашиваемый годами, веками тянущейся из жизни в жизнь проклятой крови, двигался к исполнению. Сколь глубоко пала его душа за это время, увешанная свитками грехов, как плодородная лоза гроздьями налитого винограда? Всё рвалась вверх, тянулась, силилась, туда, где не будет боли, не будет опасений и предопределённости, где родовое проклятье, наконец, перестанет душить мучнистой гнилью, а воздух не будет окрашен горклой тьмой с ароматом горящего мяса.
И вот этот час пришёл!
Мужчина любовно с каким-то болезненным благоговением обтёр уже раз, вероятно, с третий плоскую поверхность алтаря от пыльцы медленно увязающей лунницы, что в свете звёзд сияла россыпью запретного зелья. Кончики особенно чувствительных от истёртой кожи пальцев ощущали малейшую неровность древнего, наполненного силой камня. Вот тонкие щели, оставленные ритуальными кинжалами служителей древних богов, или, быть может, раны от мечей завоевателей иль грубых зубил строителей, что отволакивали священный алтарь на место чужого святилища. Вот выемка, заветренная и почти истёртая, для сбора крови. Вполне возможно, глубоко в её трещинках ещё хранятся частички жертвенных дев, напоённых чистой, не испорченной внешними привнесениями энергией. Отполированные сотней рук бока и выступы, жадно впитавшие в себя слепки и отблески чужой веры, мстительно ждали, когда же смогут сдёрнуть с себя навязанную захватчиками роль и вернуться к своему естеству и первозданной цели.
Это время наступило.
Тонкие мягкие свечи с отпечатками грубых рук, лепивших их из жира и воска, дешёвых и не популярных ныне, но особенно действенных для выбранного ритуала, оплывали по краям дорожками вонючей чёрной слизи. Она рождалась из танца бледно-лилового чародейского пламени и парящей над алтарём трёхмерной сферы, сплетённой из выписанных сажей рун. Несколько плоских, вырезанных из рябиновой коры чаш-артефактов тихо чадило сизоватым дымком от смеси трав и алхимических солей. Простые и доступные порошки, сведённые в нужной пропорции, с толикой чистой силы и необходимым заговором давали эффект, что даже в мечтах не представлялся магикам и чаротворцам современности. От аромата их тления тряслось пространство и чуть зиждущийся свет лунниц загорался ярче ночного неба, заливая холодным сиянием устроенный в углублении свёрток и бледные длиннопалые руки замершего над ним человека.
Тёмный, измождённый тяготами последних недель, мужчина напоминал тень самого себя. Никогда не отличавшийся здоровым жирком или объёмами мышц, теперь он скорее походил на узника Святичей, так был худ. Бледная, чуть подёрнутая пятнами болезненного загара и желтушными разводами рассасывающихся синяков кожа сильно натянулась на скулах, делая и без того резкие черты лица, зловеще угрюмыми. Глубокие тени вокруг чуть раскосых глаз, хищный нос со следами недавнего перелома и узкий подбородок превращали его в живое олицетворение мистического Коши, а чёрные одеяния и задубевший плащ удачно добавляли колорита. Сейчас как никогда остро чародей ощущал себя истинным Сосновским. Той самой богомерзкой мразью, что силою своего проклятья вызывала ужас и благоговейный трепет. Чья кровь была путём на вершину и верной погибелью всякому, кто в дерзновенье решит его туда сопровождать. Великие Сосновские....
Пришло время положить конец этой проклятой династии!
Великие Сосновские. Какое изящное оскорбление назвать великими горстку удачливых ублюдков, чья живучесть могла спорить лишь с подлостью и предопределеньем. Где было то самое величье, когда раз за разом в кругах Подмирного пекла гибли немногие смелые души виновные в том, что стали слишком дороги для одной проклятой твари? Где были хвалёное везенье и неуязвимость, когда рок в глумливом оскале рушил все постаменты под ногами? Висели над плечами сгорбленных отцов или уже располагались в судьбе затронутых проказой тьмы мальчишек? А может, возвращались к тем, кто силой своей и волей покарал случайного мерзавца, коих всегда при троне в изобилье? Что ж сейчас пред мужчиной, что положил для исполнения плана на алтарь целое княжество, предстала прекрасная возможность узнать это на собственной шкуре.
Вообще-то Триликий, иль кто вместо него заведует куделью людских судеб, серьёзно просчитался в своей игре с проклятьем Кровавого Князя. Может, он был пьян, или ошибся вверенной душой, когда избирал нового актёра для тёмного спектакля. Дитя не имело амбиций иль острых желаний, что через смертные грехи ввергло бы его в глупую растрату представленных ресурсов. Не было оно и тонко впечатлительным, чтобы потратить свою жизнь на праздное бегство от предназначенья. Родившийся более четверти века назад молодой Сосновский был оптимистичным. Этим мальчик наверняка пошёл в мать, потомственную ратишанку. Другими чертами Фоссия Межаморская и не могла обладать, коли родилась весьма неказистой внешне, но очень состоятельной финансово. Единственная дочка, бесталанная и болезненная, после женитьбы отца на дамочке, что годилась ей в младшие сёстры, осознала свой статус старой девы и спешно выскочила за первого удачливого прощелыгу. Даже, знай она о проклятье Сосновских, всё равно поступила бы также, уже хотя бы для того, чтоб насолить малолетней мачехе, получив в мужья молодого красавца. Мачеха, к слову, жест оценила, и прониклась к зятю такой лютой ненавистью, что заработала острую язву. Фоссия же была счастлива. Пускай отношения в семье и не могли послужить примером душевного тепла, благосостояние Сосновских росло с пугающей, поистине демонической скоростью. Муж упивался роскошью и богатством, а жена нашла отдохновение в детях, благо в отношении детей Сосновский также оказался охоч до количества. Пожалуй, что-нибудь непременно должно было случиться, даже без вмешательства древних сил: подобного благоденствия судьба и общество отдельным людям простить не может. В том пожаре поджигателя искать никто не стал. Что смысл бегать за конкретным человеком, когда всё давно шло к гибели: обрушилось несколько шахт, на верфях случился бунт, а Царь с ревизией опустошил все закрома в банке. Штраф деревенскому дурачку, разорившемуся обидчику или отвергнутой любовнице уже не мог ничего спасти. Деньги в их случае уже ничего не решали, ни для бездумно шатающегося по пепелищу мужчины, ни для лежащего в лечебнице мальчика.