Чародей отчётливо помнил тот пожар. Проклятье в его плоти просто не позволило бы психике покрыть забвеньем весь ужас настигающей расплаты. Все: звуки, краски, запахи - легло на детскую душу, чтоб регулярно являться в тревожных снах, да дёргать фантомной болью поблёкшие от времени ожоги. В ту ночь он решил установить засаду на нерадивого дворецкого, подвязавшегося тишком сколупывать янтарь с постаментов, и так и задремал в каминном зале, проснувшись лишь, когда крики и вонь стали нестерпимы. Огонь уже лизал покрытые гобеленами стены, плясал по балкам и зверем гонял обезумевших от страха людей. Перепуганные слуги рвались к дверям, давя друг друга, пытались бить окна и страшно кричали. Их вопли рвали сердце, но не трогали зачарованных стёкол и крепких замков. Охранник, крепкий детина, кое-как вышибив окно, первым швырнул наружу хозяйского наследника, благо навес летнего павильона под детским весом порвался не сразу. Медведь помнил и дух полёта и первое, такое нелепое единение со стихией, спасшей ему целость конечностей, но пуще того он помнил лицо отца. Адикар стоял поодаль и просто смотрел на пылающее поместье. Злость его мешалась с неверием и праведной обидой, вот только не было и намёка на страх за родных или желание помочь. Как ни кричал испуганный ребёнок, как ни просил спасти мамочку и сестёр, носитель проклятья не реагировал. Глубина его потери была сильнее желания бороться. В запертом оплоте роскоши и богатства погибали люди. В душе же новой игрушки рока рождалась ненависть, чистая и глубинная ненависть. Сила её была столь велика, что семилетний мальчишка бросился к огромным дверям, выбивая пристроенные на ночь замки. Хлынувшие наружу люди давились, толкались, сбивали с ног и норовили словно отодрать кусок от своего спасителя. Ребёнка отшвырнули с пути туда, где напоённый воздухом огонь вспыхивал с новой яростью. Мать, изрядно отяжелевшая от вынашивания ребёнка, пыталась отворить заклинившую дверь в покои Кристы, подбадривая воющую от ужаса дочку, и верный сын, чтоб не мешаться, схватил младшую сестрёнку и бросился обратно. В тот миг он ещё верил, что мама с Кристой вот-вот нагонят, что скоро появится помощь и кто-нибудь переймёт тяжёлый чуть трепыхающийся свёрток. Он верил в это, когда нёсся по пылающей лестнице, когда под ним горел паркет, когда с глухим распевающимся гулом с оркестрового балкона летели трубы прогоревшего органа. Тот гул был страшнее пения круживших над крышею Марр, а он всё верил. Даже падая с крыльца, даже слыша треск рушащихся перекрытий, даже слыша истерический хохот Адикара. Верить он перестал, лишь очнувшись в лечебнице, когда примчавшаяся бабушка рыдала, крепко прижимая к груди перебинтованное детское тельце. За осознанием пришли мучительные месяцы лечения и первые, робкие догадки, нашёптываемые в минуты краткого забытья глумливыми голосами. Новый наследник проклятого рода познал своё будущее и принял его, чтобы начать изменять неизбежное. В конце концов, он научился видеть кошмары обычным сновиденьем и заглушать боль работой мысли.
"Интересно, Адикар ещё на этом свете?" - подумал Медведь.
Никогда с момента пожара он не интересовался судьбой своего предшественника, чему бабушка, забравшая сироту себе на воспитание, была несказанно рада. Не имея собственных детей, в нём она нашла удачный объект для приложения любви и бьющей через край энергии, обзаведясь при этом не плохой защитой от многочисленных альфонсов и скорой до наследства "любимой" родни.
"А ведь действительно, нигде нет и упоминанья о судьбе Сосновских, после претворения проклятья, - заметил чародей. - Уйти в небытие и выпасть из истории. Какая изящная судьба. Что ж мне это вряд ли удастся ощутить на себе. Пора..."
Глубоко вздохнув сладковатый аромат разливающегося по округе тлена, мужчина распростёр руки над алтарём и прикрыл глаза. Из груди его, едва затрагивая горло, рождался хриплый, запретный напев. Слова и звуки мёртвых стихиров драли лёгкие и глотку, каплями крови стекая в желудок. Тренированное годами сердце послушно переняло глубинный ритм, стуча в висках и членах единой мелодией. Срываясь в пространство, сквозь открытые участки кожи, она заставляла ярче вспыхивать свечи. Массивная сфера, чуть покачнувшись, пришла в движенье. Мир, прихвативший одним из измерений за край материи, же остановил своё оборот. Порыв чистой силы, томившейся в недрах земных между жилами сизого сланца, взметнулся к небесной сфере, вздымая в воздух облака серебрящихся лунниц.
Тёмный чародей вытащил из нагрудного чехла старый изогнутый кинжал чёрной меди и, продолжая напевать слова архаичного стихира, по рукоять вогнал в ладонь. Проклятая кровь хлынула на алтарь, будто не плоть её удерживала, а тонкая плева сопротивлялась внутреннему давлению. Чарующий напев не сбился, даже не дрогнул ни единым звуком, пока к изрезанной кисти прижимали древний янтарь. Печать Кейтуса, коснувшись живительной влаги, жадно вцепилась в открытую плоть незримыми жгутами-нитями. Янтарь сверкнул, задрожал, налился густым багрянцем и с треском отпал, переполненный клочьями резерва. Медведь, осторожно подобрал его, оберегая от нового соприкосновенья с проклятой кровью и с силой вдавил в голову вошедшего в транс жертвенного зверя. Зачарованный непрекращающимся напевом кот, скованно дёрнулся, пытаясь уклониться от несущей агонию и муки печати. Блеснул в свете кружащих рун окровавленный кинжал, омываясь сочащейся из держащей руки кровью. Удар... и клинок треснул до рукояти.
Дрогнула земля, выбрасывая волны зыбкой силы до северных болот, гор запада и холмов востока. Жар поднялся по алтарю, поджигая пучки повядших лунниц. Напев прервался изодранный воплем и сфера покачнулась. Небеса прорезала ветвистая молния, зависнув в облаках так и не коснувшись земной тверди. По трещинам-разломам звёздами разбежались искры, вытягивая абрисы неровной воронкой.
- Свершилось, - с восторгом подумал мужчина и в голос уже прокричал зыбкому разлому измерений: - Силой и властью заклятой и проклятой к мощи взываю мне лишь послушной: тот, кто...
Тонкий бабий визг, особенно мерзкий и глумливый в благоговейной тиши величайшего в истории чародейства ритуала, разорвал пространство меж алтарём и воронкой, заставив голос заклинателя дрогнуть, а самого чародея невольно качнуться, так он был резок и до оторопи знаком. Медведь медленно, словно не до конца ещё веря в происходящее, заставил себя обернуться, вопреки здравому смыслу. Из тьмы объятого разлившимся проклятьем поля на него смотрело два светящихся глаза. Один был пронзительно зелёным, сияньем ровняясь с трещиной пролома, другой - лиловым и почему-то всё время мигал.
- Нет, вы издеваетесь!?! - отчаянно заорал чародей, уже понимая, что таинство грубо нарушено и пути отступленья пылают под ногами.
Вскинув руку над жертвой, он попытался перехватить токи силы, но скрюченные пальцы не поддались. Чародей уж было потянулся к печати, как нечто великое настолько, что душа заходилась в первозданном трепете, вцепилось в загривок, вздёргивая над алтарём и увлекая в сквозящий инфернальной энергией поток.
***** ***** ***** ***** *****
Было холодно. Земля, казалось бы, прогретая за весну и лето должна, если не пыхать жаром, то бережно ласкать ноги теплом иль лёгкой прохладой, но мрачное поле встречало гостей злобным, поистине могильным холодном. Чуть тёплый воздух, будто случайно залетевший в этот обрывок пространства, заметно дрожал, отторгая от себя инфернальный повей, что по ямам и особо глубоким бороздам успел затянуться ажуром изморози. Колкие, толстые плети морозца, припудренные пыльцой раскрывающейся лунницы, превращали поле в огромный экзотичный ковёр.
- А ты знаешь, что лунница цветёт только три ночи в году и её пыльца может вызвать анафилактический шок в случае применения некоторых заклинаний? - заметила Алеандр, растирая меж пальцев сияющую в свете луны пудру. - Вот только я не могу припомнить, каких именно, но если что - средство безотказное.