Роб взял шланг, включил кран и принялся обмывать корпус "Морсокго ежа" сильной струёй воды. "Завтра пойду к этому Джейку и сдеру с него пару сотен баксов за использование лодки", твердо решил он. Мысль о двухстах долларах согрела ему душу и Роб довольно ухмыльнулся. Вопрос о деньгах он хотел поднять сразу как только Джейк приехал из больницы. Но увидев Джейка, Роб решил пока повременить с этим делом. Его поразил внешний вид еще недавно цветущего молодого мужчины. Джейк, по его мнению, выглядел как старая немощь, дряхлый и иссохший, а его пустые глаза навевали сплошную тоску. "Паренёк явно не в себе", заключил Роб. Да к тому же его красавица-жена была столь взвинченной и нервной и на каждого кто приближался к её мужу глядела со столь недобрым подозрением, что Роб счел за благо пока не упоминать при ней ни о каких деньгах. Но вообще он был о Джейке не лучшего мнения. "Хилый какой-то". Подумаешь два дня поболтался один в океане. По мнению Роба это был такой пустяк, о котором не стоит даже упоминать в приличном разговоре. А этот Джейк сразу же чуть ли не на тот свет собрался, выглядит хуже покойника. Нынешняя молодежь совсем уж никуда не годится.
Когда вода из шланга отошла, обнажив чистое, сырое дерево днища и бортов, взгляд Роба зацепился за странное пятно, на которое он до этого не обратил внимания. Это была будто бы обугленная черная полоса, тянувшаяся по килю и чуть вверх по борту, метра полтора в длину. Древесина здесь потемнела, стала шершавой, а часть пятная словно покрыли пористой чёрной мастикой, густо усеяной мельчайшими иглами. Они торчали под разными углами, образуя жёсткую, колючую корку. Иглы были матово-чёрными. Роб, нахмурившись, присел разглядывая пятно и иглы. Ужас набросился на него как голодный леопард, этот ужас накрыл старого моряка еще прежде чем память дала ответ что именно его напугало. Роб шарахнулся назад, врезавшись спиной в железный стол с инструментами, лязг которых слегка привел его в чувство. Он вспомнил где он уже видел эту проклятую черную пористую "мастику", усеянную матово-черными иглами.
Роб вспотевшей рукой взял со стола отвертку и сковырнул несколько игл. Иглы раскрошились, оставляя на металле отвертки маслянистый след. И тут же в нос Роба ударил запах. Мерзкая смесь рыбной гнили и чего-то медицински-едкого, как формалин или йод. Этот запах был ему знаком. И не просто знаком — он был выжжен в памяти как клеймо. На этот раз Роб сам, несмотря на почтенный возраст, как леопард отпрыгнул от своей лодки и матерно заковыристо, как умеют только моряки, выругался. На своего "Морского ежа" он теперь глядел как на вестника ада.
Больше тридцати лет прошло с того момента когда он видел эту "мастику" с иглами и чувствовал этот запах. Но в один миг эти тридцать лет исчезли и память всё восстановила с такой ясностью будто это было вчера. В начале осени они вышли в рейс на старой рыболовной шхуне "Гордая Мэри". Они рыбачили в районе южного края Гранд-Банкс, где они ловили треску в тумане, который мог длиться неделями. И там где кончается шельф и начинается чёрная, холодная бездна, уходящая на три километра вниз, в зоне мутного смешения глубинных и поверхностных течений, они и нашли его. Жалкое подобие человека плавающее по волнам на куске обшивной доски. Это был молодой парень, весь как будто обожженый и полуоглохший. Его лицо и открытые участки кожи покрывали струпья и странные, красные с фиолетовыми ободками, будто бы химические ожоги. Парень назвался Диком Прэскотом, из Глостера, штат Массачусетс, матрос с "Эсмеральды". Он бепрестанно твердил о том как их судно буксировало к берегу тушу кашалота. И как внезаппно "океан прогнулся как котел" и из глубины всплыл "остров". Громадный остров. "Но он был живым, понимаете живым!" повторял он. "Остров" гудел как колокол и вонял как прогорклый жир смешанный с отбеливателем. Парень был явно ни в себе. Он только и говорил что о своём "живом острове", о "земле, которая открыла пасть и сожрала его китобойное судно вместе с добычей — тушей кашалота".
Его сочли безумным, сошедшим с ума от жажды и солнца. Но была одна деталь, которая не давала покоя тогда всем кто это видел.
На левой икре спасённого, багровой и распухшей, присутствовало странное тёмное, будто обугленное пятно коркообразного, пористого наслоения чёрного цвета, похожее на застывшую нефть или гигантский струп насекомого, усеянное тысячами мельчайших чёрных игл. Это была та самая "мастика". Она пульсировала в такт слабому пульсу Дика, будто дышала. Из-под её краёв сочился не гной, а мутная, янтарная жидкость, пахнущая той же мерзостью. А из толщи этой корки торчали, как щетина, те самые чёрные иглы. Кожа вокруг пятна была не просто воспалённой — она была мраморной, с фиолетовыми прожилками, и на ощупь напоминала варёное мясо, легко отстающее от кости. Когда судовой врач, старый циник Клаус Дорф, которого все называли "Бутчер" ("мясник"), попытался разрезать эту гадость, он выяснил что с другой стороны "мастики" те же иглы, но уже ввинчивающиеся вглубь мышц. Сами иглы невозможно было вытащить — они крошились при попытке ухватить пинцетом, оставляя в ране свои острые осколки, которые, казалось, продолжали двигаться внутрь. А эта черная субстанция как будто разрасталась, толкая иглы в глубину человеческой плоти. И более того под ней кожа и мышцы уже превратились в бесструктурную, студенистую массу, которая затем всасывалась обратно в корку, утолщая её. Это был активный процесс питания, медленного, внешнего пищеварения. Отодрать или срезать "мастику" уже было нельзя, только со слоем полурастворенной плоти, обдирая ногу несчастного Дика до кости. Всё это, весьма подрастеряв свой цинизм, доктор Дорф объяснял капитану и обалдевшей команде.