Он подходит к карте, сразу же отыскивает глазами Тимашевскую. Непростительно задерживаются части десанта. Пора, давно пора проскочить этот рубеж.
«А вдруг не проскочат?» Сердце Улагая на миг останавливается. Обязаны проскочить, на карту поставлено все. Не могут не проскочить, этого союзники не допустят. Кучук имеет точные данные — Врангеля не только снабжают, но и консультируют английское и французское правительства, их весьма авторитетные комиссии неотлучно находятся при бароне.
Хорошее настроение исчезает, словно солнце в грозовых тучах, сердце уже не радостно, бьется, а колотится тревожно и гулко: «А вдруг не проскочат?»
Этот каверзный вопрос не дает покоя. Что это — предчувствие или расходившиеся нервы?
Улагай снова подходит к карте. Эх, если бы на ней отражались перемены, происходящие в настоящее время на полях сражений. Заняли врангелевцы Тимашевскую — белый флажок выскочил в соответствующей точке; захватили повстанцы власть в ауле — еще один флажок… Сразу видишь, где успехи, куда подкрепление требуется.
Не спится и Ильясу. Он занимает позицию неподалеку от своей землянки. Растянувшись под старым дубом, в который раз взвешивает все увиденное, уже сделанное, продумывает, что предстоит сделать. Кемалю удалось загнать в чащобу трех лошадей, там они, стреноженные, отъедаются после поездок. Он решил, что прихватит кого-нибудь из улагаевского штаба — человека осведомленного и не особенно строптивого. Ильяс его свяжет, Кемаль будет ожидать с оседланными лошадьми.
План, поначалу казавшийся почти невыполнимым, обрастая деталями и развиваясь, приобретал вполне реальные очертания.
— Эй, Ильяс, чего не спишь? — раздался хрипловатый голос Аслана.
— Отоспался уже, — не очень охотно отозвался Ильяс. — В нашем ауле никто подолгу не спит, всегда работа находится.
— Найдем тебе работу и тут, — хмыкнул Аслан. — Позаботимся.
В положенное время в окне Улагая погас свет. Теперь в лагере бодрствовали одни лишь часовые. Да еще Ильяс. Да еще Кемаль. Этот ухитрялся передвигаться так, что даже натренированный в разведке Ильяс ничего не мог услышать.
Проснулся Ильяс на рассвете. Выйдя из землянки, сразу же увидел командующего. И понял: произошло что- то чрезвычайное. На нем гимнастерка с погонами, орденами и крестами. Позванивая шпорами, приблизился к Ильясу. На выбритом до синевы лице выражение надменности, барского превосходства господина над рабом. Победа почти что в руках, можно и не заигрывать с солдатней. Скоро каждый будет поставлен на свое место.
— Связных, — обрывисто бросил он, — направлять ко мне.
Впрочем, он лучше других знает, что связные начнут прибывать лишь к вечеру. С небольшой группой всадников Улагай отправился на самый дальний пост. Попытался завязать разговор с часовым, но на все вопросы получал однозначные ответы: «да», «нет»…
— Что вялый такой? — нахмурился Улагай.
Часовой колеблется: говорить ли? Вздохнув, решается.
— В нашем ауле, зиусхан, уже землю переделили. На мою долю ничего не дали. Отец просил мне передать: если не вернусь домой, он явится сюда, высечет меня плетью и погонит в аул, как ишака.
— Решительный он у тебя, — рассмеялся Улагай. — Такой бы и нам пригодился. А насчет земли не беспокойся, уж кто-кто, а мои люди получат ее вдоволь, я за честную службу хорошо отплачу.
Часовой с надеждой и сомнением вглядывается в лицо Улагая. Видимо, решает: можно ли ему верить? И что весомей — улагаевский журавль в небе или советские полтора гектара на душу в руках? Эх, если б знать все наперед… Но часовой не знает не только того, что будет, он понятия не имеет даже о том, что происходит сейчас. Как, впрочем, и сам командующий, столь щедро раздающий обещания.
Обед. Связных нет. Ужин, ночь. Из аулов ни души.
«Проклятие! — мечется по своему логову Улагай. — Они упиваются победой, мстят, а я должен терзаться в сомнениях!» Сон не идет. Отсутствие связных уже не раздражает, а пугает. Что случилось? Кажется, все было предусмотрено до мельчайших подробностей. Неужели эти остолопы перепутали дату? Или он сгоряча оговорился, назвал не то число? Ему становится жарко, тело покрывается потом. Проходит минута-другая, и его начинает бить озноб. Неужели оговорился? Что же теперь будет?
Первый связной появляется под утро, об этом докладывает Аслан. Вздремнувший было за столом Улагай встряхивается, приводит себя в порядок, прислушивается к тому, что происходит за окном. Тишина, лишь стучит в висках кровь, словно конские копыта по булыжной мостовой.
«Ползет, что ли?» Ожидание превращается в нестерпимую пытку. Улагай поднимается, делает шаг к дверям. Только один шаг — и застывает на месте.
«Опомнись, ты — Улагай!» — говорит себе и огромным усилием воли берет себя в руки. И вовремя: в дверях появляется связной. Мгновенно происходит перемена. Лицо полковника озаряется улыбкой, он весь — добродушие и простота. Ждет рапорта. Но посланец не торопится. И тут наблюдательному Улагаю бросается в глаза явное несоответствие между его парадным костюмом и затрапезным видом связного. Впрочем, ему еще кажется, что так и должно быть — ведь человек явился к нему из гущи боя. Но первые же его слова, первые и единственные, еще сильнее подчеркивают эту ужасающую несообразность.
— Зиусхан, не вышло…
Что-то обрывается внутри: неужели вся работа насмарку?
— Убирайся вон, злой вестник! — вырывается гневный возглас.
Связной бросает на командующего затравленный взгляд и исчезает. Будто бы он виноват в том, что сельская беднота смяла жалкую кучку повстанцев. Счастье, что он ничем не выдал себя, а то не узнал бы и этого.
Связные начинают прибывать чаще. Улагай выслушивает их, сжав зубы, с обычным внешним спокойствием. Вырезали актив, постреляли, ушли в лес, ждут приказа; силенок оказалось маловато, решили не начинать каких- либо действий, пока не подойдет подкрепление; связной едва выбрался из аула — обоих вожаков накануне арестовали; команды начинать действовать не было — вожак смылся куда-то…
А что в отдаленных аулах? Почему нет вестей от Аскера? О, он легок на помине, прискакал вместе с двумя уцелевшими помощниками. Улагай бросает на него беглый взгляд и отворачивается: в таком виде победители не являются. На нем видавшая виды солдатская шинелька, картуз, ботинки с обмотками, лицо хранит гримасу ужаса. Из него не выжать ни слова. Улагаю впору схватить его за глотку, вытряхнуть из него слова вместе с остатками перетрусившей души. Нельзя! «Держись, Кучук, — шепчет себе Улагай, — на тебя люди смотрят».
— Молодой, необстрелянный, — кивает он в сторону Аскера. — Рассказывай все по порядку.
Выпив воды, Аскер коротко докладывает:
— Не вышло…
— Рассказывай все, как было. Все! — приказывает он.
Аскер заговорил. Поначалу все предвещало блистательную победу. Он методично вербовал сторонников, к нему примкнуло около двадцати самых богатых аульчан. С нищими решил не связываться — все равно никакого влияния на дело они не окажут. Так его учили. Сигнал получили вовремя. Посоветовались, решили начать ночью. Тихо пробрались к дому председателя сельсовета, прикончили его. Потом прикончили еще нескольких активистов, заняли здание Совета, вывесили на нем царский флаг. Утром жителей созвали на сход. Речь держал Аскер. Он сообщил, что по приказу Улагая власть отныне переходит в руки повстанцев. С большевиками покончено. Начинается новая, свободная жизнь. По этому случаю пусть каждый возвратит чужую землю и чужое имущество: новая власть не допустит беззакония. За ослушание — расстрел. Толпа молчала.
Аскер предложил выделить группу стариков для торжественной встречи Улагая. Толпа молчала.
Аскер попросил стариков выйти вперед. Однако никто не вышел.