— Бери мою черкеску, — предлагает Ильяс. — Или бешмет.
— Зачем человека раздевать? — возражает Кемаль. — У меня в мешке обмундирования на целое отделение хватит.
Нарядная коричневая черкеска с блестящими газырями и диагоналевые галифе преобразили Максима. Очистив карманы френча, он бросил его на терновый куст. За ним последовали и заморские галифе.
— Вот теперь тебя каждый своим считать станет, — самодовольно замечает Кемаль.
Так никогда и не узнает Максим, что наряд этот Кемаль мечтал подарить отцу. Полтора года возил в тороках.
И снова пылят по степной дороге, растянувшись гуськом, — так безопаснее: ни спереди, ни сзади не застигнут врасплох. Внезапно Ильяс придерживает коня — ждет Максима.
— Послушай, Максим, — шепчет < он, дрожа от возбуждения. — Давай возьмем аульский отряд и нагрянем на штаб. Может, Улагая сцапаем. А?
— Улагай не глупее нас, — расхолаживает его Максим. — Штаб уже меняет место. Долго ли? Отойдет на пять верст в сторону, и нет его: лес не окружишь. А пока мы на пустое место будем нацеливаться, Алхас с аулом разделается, как волк с ягненком.
Бандит, как говорится, легок на помине — впереди слева надвигается туча «алхасовского» леса. Вдали маячит группа всадников. Похоже, что сейчас они пустятся наперерез. Так и есть, скачут.
— За мной! — командует Ильяс. — Не отставать.
Бандиты — их человек десять — на дороге. Ильяс несется прямо на них.
— Салам! — кричит он. — Как дела?
Кто-то его узнает.
— О-у-а, Ильяс! Куда?
— Языком болтуна пирог начинили. Что впереди?
— Возле аула красный патруль. Иногда выходят на дорогу, — объясняет один. — На всякий случай запомни их пароль: «Мушка».
— Спасибо, друг. Привет Алхасу. Скоро загляну к вам.
— Сам приветствуй его, может, тебя и не хлестанет. А что, у вас и русские? — Он во все глаза разглядывает Максима.
— У нас всякие, — вмешивается Максим. Его смешная адыгейская речь вызывает улыбки.
— И бабы есть?
— Только для начальства, — отшучивается Ильяс.
— Чтоб оно подохло, это начальство, — заключает бандит. — Будь здоров, Ильяс, заезжай на обратном пути. Постой-ка… — Он тихо спрашивает: — Ты там в штабе не слышал, когда все это кончится?
Ильяс не знает, что сказать.
— Улагай говорит — вроде бы скоро. А там — кто его знает. Не верится…
— Улагай… — еще тише шепчет бандит. — Ты в горах был? А не пробовал яйцом гору пробить? Ну попробуй. Заезжай, поговорим. Тут у нас некоторое ребята толкуют, что, если ночью пойти домой, красные ничего не сделают.
— Это точно, — подтверждает Ильяс. — Верно, Максим?
Максиму нравится эта игра. Он лезет в карман черкески, достает изрядно потёртую бумажку.
— У вас там грамотный найдется?
— Я сам грамотный, — хвалится бандит. — Сохтой был.
— Тогда прочитай. Только Алхасу не показывай.
— Разболтались, — ворчит Кемаль. — Время не ждет.
Он боится, что погоня их настигнет в этом неподходящем месте. Сцапают — карабина поднять не успеешь.
Чем ближе аул, тем сильнее пробивается в каждом из них дикая сила, порожденная радостью. Она захлестывает сознание, не дает возможности сосредоточиться на какой-то мысли. Все путается в голове. Даже выдержанный Кемаль, не подозревая того, улыбается и довольно громко беседует сам с собой. Ильяс, наоборот, с каждым шагом становится все бледнее. Вдруг он придерживает коня, вглядывается. В едва различимых точках на повороте к аулу он узнает земляков.
— И Умар с ними! — отчаянно выкрикивает Ильяс и вдруг бьет каблуками коня и уносится, оставляя за собой перекатывающуюся гору пыли. И от группы отделяется всадник. Расстояние между ним и Ильясом быстро сокращается. Теперь Максим узнает: это Умар. Вот они съехались, соскочили с лошадей, обнялись…
Так же горячо обнимает Умар Максима и Кемаля. Синий шрам на его лице розовеет, глаза увлажняются.
— Пора домой, — произносит Ильяс. Развязав вещевой мешок, достает свою видавшую виды буденовку.
Вскочив на коня, приосанивается: в буденовке он кажется выше, стройнее, мужественнее. Так и въезжают в аул — четверо в одном ряду. В центре — двое в буденовках, справа и слева — молодцы в папахах. Кони ступают мелким шагом. За плетнями, словно по сигналу боевой тревоги, выстраиваются папахи и платки. Аул взбудоражен. И вскоре в саклю Ильяса набивается столько народа, что кажется, ветхая глинобитная постройка не выдержит, раздастся в стороны.
— Вовремя пришел, — радуется Мурат. — Научишь моих с пулеметом обращаться. Если бы пулеметчики умели устранять неисправности, не потеряли бы мы столько людей в бою с Алхасом. А то как что заест, ну малейший пустяк, пулемет хоть выбрасывай.
— Научим, — подтверждает Ильяс. — Вечером и начнем.
Максим прощается — ему необходимо спешить в город. На прощание Ильяс снимает с себя маузер.
— Возьми, — протягивает он оружие Максиму. — Памятное: Алхас вручил. Это тебе за наган.
У дверей с тяжелым свертком топчется Дарихан.
— Максим, — говорит она смущенно. — Ты сказал, что проведаешь Ермолая. Передай, пусть скорее поправляется; И это…
Почти половина отряда с пулеметами, в боевом порядке провожает Максима.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
Выдержке Петра Ивановича мог бы позавидовать любой черкес. Максим не помнит, чтобы его начальник когда- либо сорвался на крик, унизил человека словом, позволил себе какую-нибудь бестактность. Выразительное крупное лицо Сибиряка могло являть беспокойство и равнодушие, заинтересованность, понимание, страдание и многое другое, но никто никогда не видел на нем выражения брезгливого недовольства, самоуверенности, чувства превосходства над собеседником, в общем какого бы то ни было проявления самодовольства. Чужда была этому человеку и растерянность. И все же Петр Иванович растерялся, когда в его слабо освещенный сорокасвечовой лампочкой кабинет вошел Максим. Настойчиво прививая своим подчиненным, то и дело попадавшим в сложные переплеты, мысль о том, что безвыходных положений нет, доказывая это многочисленными примерами, он в то же время понимал, что такие положения все же имеются.
«Что бы ты предпринял на его месте, как бы поступил сам?» — одергивал он себя всякий раз, разбирая чью-либо ошибку или неудачу, выискивая причины провала какой-либо операции. Поставив себя на место Максима, Петр Иванович не нашел в его поведении ни одного просчета. Он сам на его месте действовал бы точно так же. Выполнил бы приказ начальника — отправился сопровождать обоз, бросился бы вдогонку за Ибрагимом, стараясь взять его живьем. Оказавшись во власти Улагай, достойно встретил бы свой последний час — ведь не для того Улагай пожертвовал таким важным агентом, как Зачерий, чтобы поглядеть на Максима. Зверь бросается на охотника с одной только целью — избавиться от преследователя.
Все взвесив, он понял, что надежд на возвращение Максима нет и что ответственность за гибель этого сотрудника падает только на него. Караульный взвод отлично справился бы с сопровождением обоза и без Максима. Такое поручение он мог получить только попутно, между прочим. Выходит, Зачерий его перехитрил. Узнав о маршруте максимовского отряда, подготовил «хлебную ловушку». И попал в нее, конечно, он, Сибиряк, а не Максим. Правда, допрос Алия показал, что Максим имел основание насторожиться, проявить больше бдительности, но тут нельзя не учитывать и его душевного состояния.
Войдя, Максим сказал: «Здравствуйте, Петр Иванович» — и остановился в дверях. Потому и не заметил несвойственного начальнику выражения. Неожиданная радость озаряла лицо Петра Ивановича, когда он, отшвырнув стул, в два прыжка оказался около Максима. Притянул к себе, обнял, похлопал по спине.
— Эге, даже с трофеями! — восхищенно протянул Сибиряк, дотрагиваясь до маузера.
— Чужие… — смущенно возразил Максим. — Подарок Ильяса.
— Ильяса? — глядя Максиму в глаза, переспросил Петр Иванович. — А ну-ка покажи.