Но самой страшной карой могло стать пребывание в сумасшедшем доме, куда Штраус или Хофрихтер имели право запрятать каждого без заключения врача. Об этом Евгению Шмидт предупредила одна из иммигранток, рассказав историю о том, как однажды ночью неизвестные схватили в квартире мать и дочь и отправили в психиатрическую больницу Акко. Больше их никто и никогда уже не видел…
— Наша задача, — сказала как–то отцу Евгения, — ни в коем случае не принимать от властей никаких документов. Впоследствии они могут послужить им основанием для навязывания нам израильского подданства. Рано или поздно мы должны выбраться из этого ада… Надо искать помощи.
И вот однажды Шмидт познакомилась с некоей американкой Эдельман, к которой ей порекомендовал обратиться знакомый англичанин Г. Маршалл.
Эдельман терпеливо выслушала Шмидт и буквально позеленела от злобы:
— И вы хотите оставить землю обетованную?! Да как вы смеете об этом думать?! Да я спущу на вас самых лютых псов!
Просчет был очевиден: Эдельман состояла активисткой реакционной сионистской организации «Бнай—Брит», цель которой любой ценой собирать людей еврейской национальности «под одну крышу» в Израиль.
Разговор Евгении и Эдельман израильская контрразведка записала на пленку.
Евгения Шмидт появилась в кабинете у госпожи Самсоновой через некоторое время после того, как хозяйка дома проводила Кацаса и Вишневского.
— Разрешите вас потревожить? — она вошла в кабинет и опустилась без приглашения на стул. — Я дочь советского художника Исаака Шмидта.
— Чем могу служить, душенька? — фамильярно, с притворной улыбкой осведомилась Самсонова.
— Мне порекомендовал обратиться к вам Александр Кацас. Он дал мне ваш адрес. Хотелось бы пока хоть временно устроиться у вас в Мюнхене. А уж потом я перевезла бы сюда отца с матерью… Они пока еще в Израиле.
— Так, так. Устроиться, значит. Это нужно обмозговать. Это вы там, в СССР, привыкли все делать быстро. А здесь иные представления о времени, иные, Душенька, параметры жизни… Привыкайте. Вы сколько прожили в Израиле? Меньше года? Впрочем, сие не так уж важно.
— Так я могу рассчитывать на вашу помощь в получении временного жилья?
Самсонова распрямила спину, взглянула на собеседницу. Самсонова чем–то напоминала классную даму, которую ненавидят все ученики.
— Ну что ж, пока отправим вас на постой к Галине Николаевне Кузнецовой. Она, как бы вам это сказать поизящнее, когда–то в молодости ходила в при. слугах у Ивана Бунина, а теперь сама пописывает. Ну, а деньги на жизнь у вас есть?
— Карманы почти пусты, — Шмидт доверчиво взглянула на суровую начальницу фонда.
— Не думайте, что я их наполню золотом из собственных карманов. Мы, работники фонда, — не филантропы из благотворительной организации. Вы изволили заметить, что работали в России физиком? Устроим работать на завод «Роденшток». Скажем, в отдел контроля по выпуску линз. Устроит?
— А чем ваш фонд занимается вообще?
— Наша задача переправлять таких людей, как вы, в Соединенные Штаты. Впрочем, госпожа Шмидт, вы часом не советская шпионка?!
Шмидт спокойно отпарировала:
— С таким же успехом я могу вас считать шпионкой американской!
Самсонова помолчала, оценила взглядом собеседницу и заметила с улыбкой:
— Считайте так или эдак, но доверительно, душенька, могу вам сказать, что лично вами, ну и, конечно, вашим папашей весьма интересуются американцы. Вам это о чем–нибудь говорит? Они хотели бы с вами повстречаться.
— Кто это «они»? — сказала Шмидт с явным пренебрежением. — Что же касается Америки, то я в эту страну ни за что не поеду!
— Полноте, полноте, — Самсонова протянула унизанную кольцами руку. — Заходите почаще. Не стоит нервничать. Врачи считают, что нервные клетки не восстанавливаются. А они нам с вами еще пригодятся. Особенно вам. Особенно когда приедут сюда папенька с маменькой…
Родители приехали через месяц. Самсонова пригласила Евгению на аудиенцию.