С Годе мне довелось работать меньше, чем с Подпертом. Новый шеф поначалу вроде бы поЕел себя иначе, чем прежний. «Я приехал не для того, чтобы играть в бойскауты или шпионы, — заявил он мне в одной из первых бесед. — Главное, что надо сделать, — это исправить оплошности, совершенные Колпертом, и то свинство, которое он допустил по отношению к русским, не пригласив их на прощальный коктейль. Вы мне поможете, Ван Энгеланд». Коктейль мы устроили. И на этом благие пожелания моего нового шефа развивать дружеские отношения с советскими коллегами окончились. В своих симпатиях он отдавал предпочтение англичанам. Особенно его восхищала их активность в сборе научно–технической информации.
«Вы знаете, сколько людей занимается у них этим делом? — спрашивал он у меня. — —Нет? Кроме военных разведчиков, еще целый отдел посольства. Англичане как–то говорили, что отдел посольства по науке почти целиком укомплектован служащими Объединенного разведывательного бюро министерства обороны. Эти джентльмены живут, как лорды. Они заключают контракты с английской военной разведкой на разработку той или иной темы и спокойно трудятся, поскольку их положение позволяет им заниматься разведкой практически открыто. Они стараются получить доступ в советские научно–исследовательские учреждения, познакомиться с ведущими специалистами, у которых пытаются выуживать нужную им техническую информацию. Используют они и отдельных ученых, приезжающих в Россию на разные симпозиумы и конгрессы».
Насколько можно было понять из рассказа Годе, СИС тоже имеет свои виды на этот отдел, считая его хорошим прикрытием для проведения тайной разведывательной деятельности. Коллизии возникают у всех. В разведке они бывают особенно острыми, имея в виду специфику работы и разные задачи, которые стоят перед теми или иными тайными службами страны. СИС, как политическая разведка Великобритании, больше интересовалась расширением возможностей для приобретения новой агентуры, чем техническими новинками, и для этого пыталась как можно шире использовать базу отдела науки английского посольства. Против такого вмешательства в их «внутренние дела» категорически возражали представители военной разведки, полагая, что и отдел науки, и его сотрудники должны заниматься исключительно «научными» проблемами и не ставить себя под угрозу провала, влезая в «политику».
Среди друзей Годе, с которыми он поддерживал особенно тесные отношения, были такие активно работавшие английские военные разведчики, как военный атташе Великобритании Чарльз Харпер, военно–воздушный атташе Рой Даттон, помощник военно–воздушного атташе Стенли Вильямс, и некоторые другие. Кстати, один из помощников военно–воздушного атташе в английском посольстве — Джонс Мэдок осуществлял (и он этого не скрывал сам) специальные контрразведывательные функции, то есть, короче говоря, следил за английскими военными дипломатами, особенно за их контактами с советскими людьми. Я вспомнил о нем потому, что полковник Годе тоже через некоторое время стал отдавать предпочтение контрразведывательной «работе», причем на уровне гестаповского провокатора. Годе был ленив или труслив, а может быть, и то и другое вместе, чтобы заниматься активной разведкой. (На моей памяти он совершил лишь одну поездку с американцами — в Архангельск: ему поручили собрать максимум сведений о железнодорожных сооружениях, да и то, вернувшись, он переписал все данные из справочников и старых отчетов Колперта, хранившихся в делах.) А хлеб свой надо было чем–нибудь оправдывать. Вот он и выдумывал всякие небылицы.
Вы помните мое упоминание о том, что Годе подложил «большую свинью» мадемуазель Сильвии Стерке, той самой, которая летела со мной из Брюсселя? В посольстве она стала работать стенографисткой и в Москве встретила однажды студента–бельгийца, который обучался в Ленинградском университете. Они стали дружить. Когда студент приезжал на каникулы, Сильвия помогала ему деньгами, продуктами и в общем–то ни от кого не скрывала своих отношений. У студента, между тем, были разные истории с другими девушками, он пьянствовал, дебоширил, и дело кончилось тем, что его исключили из университета. Однако Годе усмотрел в этом происшествии нечто большее. Будучи в Брюсселе, он наговорил столько небылиц о бедной девушке, которая–де явилась причиной выдворения студента, что ее сразу же отозвали из Москвы и отстранили от работы, «требующей особой ответственности». Может быть, она до сих пор не знает, кто лишил ее работы…
Конечно, поворот в моей судьбе произошел не потому, что Колперт был человеконенавистником, Годе — иезуитом, а мои коллеги из западных военных атташатов — разведчиками, наносившими ущерб делу мира, за который боролась та страна, в которой они находились. Работа есть работа. Я тоже ею занимался. Но вот во имя чего?
Не скрою, с каждым годом мне все больше и больше нравились советские люди, мне казались ближе и понятнее их идеалы. Никогда за все годы пребывания в стране, которая стала теперь для меня второй родиной, я не слышал выражения ненависти или недоброжелательства по отношению к другому народу. Здесь всё от мала до велика смотрят вперед, в будущее, работают не покладая рук для того, чтобы обеспечить всенародное благосостояние. Я с тоской думал о том моменте, когда придется возвращаться обратно в Бельгию… Когда сравнивал свое будущее с будущим советского человека, который с каждым годом живет все лучше и лучше, который не знает щемящей душу тревоги за завтрашний день, думал о стране, где все плечом к плечу борются за общее счастье, борются против тех, кто мешает миру на земле, я неизменно приходил к выводу, что мое место среди людей, которые строят светлое будущее.
Еще в брюссельской конторе мне попалось в архивах прелюбопытнейшее заявление работника оперативного отдела штаба американского командования на европейском театре военных действий некоего Рольфа Ингерсолла, позднее оно было воспроизведено в книге «Совершенно секретно»: «Каждый из нас, кому впервые довелось столкнуться с партизанскими силами во Франции и позднее — в Бельгии, был поражен их большими достижениями в трудных условиях… История, которая попытается приписать честь победы союзников во Франции и Бельгии только артиллерии и авиации союзных армий, будет неполной. Установлено, что Сопротивление заменило нам лишние два десятка, а может быть и больше дивизий». Да, это была борьба за мир. Томас Манн утверждал: «Мир — это расцвет культуры, искусства, мысли, а война — всего лишь триумф вульгарности». Нет, мне не хотелось быть вульгарным…
В связи с приездом моего преемника я начал как ни в чем не бывало готовиться к возвращению в Бельгию. Служебную квартиру уступил новому помощнику военного атташе, а сам переехал в гостиницу «Будапешт».
За день до намечавшегося отъезда я собрал все свои дневники, записи, бумаги и, приехав в гостиницу, сел писать письмо полномочному посланнику, чтобы объяснить все… Закончив его, вышел на улицу, взял такси и доехал до Хлебного переулка. Там бросил свое послание в почтовый ящик посольства и пошел пешком по вёчерним московским улицам. Столица как будто бы изменилась. Может, это произошло потому, что я стал смотреть на дома, улицы, площади й людей другими глазами. Ведь Москва навсегда должна была стать моим родным городом…
Рано утром в номере зазвонил телефон. Подняв трубку, узнал голос нашей переводчицы.
— Алло, господин Ван Энгеланд?
— Да, слушаю вас.
— Полковник беспокоится, почему вас до сих пор нет на работе. Вы, случайно, не больны?
— Нет, я абсолютно здоров, и полковнику это прекрасно известно. Передайте ему, что я все объяснил в письме нашему полномочному посланнику.
— Подождите, не вешайте трубку, с вами хочет говорить господин полковник!
В трубке что–то щелкнуло, затем раздался яростный крик Годе:
— Я прочитал твое проклятое письмо! Ты делаешь глупость! Подумай еще раз, ведь…