Когда затих последний звук, Toмac тотчас же исчез за сценой. Я еще раз помахал фанатам и ушел следом. Не прошло и тридцати секунд, как разразилась какофония свиста и криков, потому что все надеялись услышать пару песен «на бис», а мы больше не возвращались. Что мне было делать? Toмac ушел, песен, которые бы мы еще не пели, не осталось. И вряд ли я смог бы один стоять на сцене и а капелла петь: «Как хорошо на свете жить, сказала пчелка дикобразу»… Так что, я тоже испарился.
Таким было прощание с нашей публикой. Совершенно неудачное и совершенно не такое, как я хотел бы по прошествии девятнадцати лет.
Спасибо, Toмac. И даже здесь еще раз скажу: ты сокровище.
И извинение моим фанатам: Вы этого не заслужили!
Из газет я узнал, что у Toмacа намечается «грандиозная сольная карьера». Вот это весело. И, чтобы действовать наверняка, скажу, что если мы все понимаем одно и то же под словом «соло», то BMG в письменной форме запретила ему подхалтуривать моими фонограммами. При первой возможности она расторгла его контракт, в который было столько вложено.
Теперь ему не остается ничего другого, кроме как ездить со своими собственными песнями. Хотя у Toмacа «со своими песнями» — это то еще дело…
«Ясное дело, ты тоже можешь что–нибудь сочинять, и мы запишем твои песни в новые альбомы Модерн Токинг». — пришлось мне пообещать после нашего воссоединения в 1998 году. К сожалению, в этом пункте Toмac не уяснил для себя, что хорошая песня сама по себе не получится, и что без труда не выудишь рыбку из пруда. Муза не поцелует того, кто постоянно сидит со своей малышкой у Эскада, выбирает платья за десять тысяч и при этом хлещет шампанское.
Когда бы в последующие пять лет он ни присылал с курьеромсвои демо–кассеты с Ибицы, все они были безобразны. Я не видел иного выхода, кроме как подключить в качестве арбитра звукозаписывающую фирму. Они должны были отбирать песни либо говорить «нет». Если бы я отказался от песен, Toмac оскорбился бы. Он бы приписал мне, якобы я просто завидую его очаровательным песням и не желаю ему успеха.
«Ох, послушай же», — говорил я Toмacу, — «лучше пошли их Энди. У него тонкий слух!»
«Это худшее, чтоя слышал со времен Стефани Гертель», — в бешенстве кричал Энди два дня спустя.
И все–таки Toмac был не обучаем. Чтобы окончательно не обозлить его, мы сошлись на душещипательной песне под названием «Love Is A Rainbow». Еще в демо–записи она казалась устаревшей, будто взятая из наследиядревних старцев и донских казаков. Именно это сочетание с «Love» и «Rainbow» я уже семьсот восемьдесят три тысячи раз применял во всяких других песнях. Toмac смотрел на это иначе.
«Это ударная вещь!» — он был уверен в себе.
Разумеется, он любил яйцо, которое снес. Это не то, чего я бы не смог понять.
Мы дали свой первый концерт. Во время исполнения предыдущих песен фанаты держали руки высоко поднятыми и двигались в такт.
«А сейчас нечто особенно замечательное», — объявил я, — «хлопайте что есть силы!»
Но едва мы сыграли первые несколько тактов «Love Is A Rainbow», как руки упали, словно подрубленные. Фанаты глядели на нас широко распахнутыми глазами, во всех головах одна и та же мысль: простите, что это значит? Мы что, попали не на тот концерт? Может, здесь выступает с гастролями Роджер Виттекер?
Toмac был явно потрясен.
В будущем мне не оставалось ничего другого, как дарить Toмacу несколько своих композиций. Вот так, следуя нашей договоренности, получилось, что он в буклетах назывался автором песен. А мне не нужно было больше петь ужасную сентиментальную чепуху, не говоря уже о том, чтобы выпускать.
Лебединая песня.
Сейчас я не могу утверждать, что в будущем желаю Toмacу всего хорошего. Но вот в чем я уверен на тысячу процентов, так это в том, что не будет никакого вос–восоединения Модерн Токинг.
И в заключение мой добрый ему совет: если случится тебе получить предложение от тупых игровых автоматов или стайки воробьев, сразу же соглашайся, пока они не передумали.
Гав, Кис–кис, Иго–го, Кря–кря или как я ухаживал за Бемби.
Я люблю лошадей! У них замечательные большие карие глаза, и они здорово пахнут.
Это известнее, чем многие другие вещи, которыми я увлекаюсь. Возможно, во мне проявляются крестьянские гены. Во всяком случае, я никогда не купил бы пальто из лошадиной шкуры или колбасу из конины. Раньше я всегда думал, что к конской колбасе относятся сосиски «жареный конь», а потому никогда их не ел.
Еще когда я был Маленьким Дитером и жил со своими родителями в медвежьем углу с населением в тысячу человек неподалеку от Ольденбурга, я хотел иметь пони. Ничего не вышло, потому что нам приходилось пускать в дело каждый пфенниг. Четверть века спустя я заработал свой собственный миллион и стал гордым обладателем трех гектаров сочных пастбищ. Послушай, Дитер! — сказал я себе. Сейчас или никогда. Сюда замечательно подойдет парочка Иго — Го.