Проблема номер один: Где взять, если не украсть? Лошади не стоят на полках в магазинах.
Проблема номер два: как новичок, я не хотел заводить дорогую лошадь. Дорогой делает лошадь ее дрессировка. Ведь раз уж я сам не умел ездить верхом, зачем мне лошадь, получившая диплом на манеже при испанском дворе.
И проблема номер три: я хотел такую лошадь, которая была бы такой же доброй, как и я, и смело делала все, что я хотел. Потому что в верховой езде нет никакой демократии. Ты должен доказать скотинке, кто хозяин на ринге. К сожалению, они по твоему носу видят, понимаешь ты это или нет. Частое «Тпррр!» и поглаживание, призванные умилостивить клячу, ни к чему не приведет. У лошадей нюх на это. Они только разок взглянут на тебя и уже знают: Окей, это недотепа из города. И восемьдесят три килограмма летят прямиком в кусты.
Наконец, после того, как я обежал, наверное, сотню школ верховой езды и ферм от Гузума до Гарца, мне посчастливилось на выезде с автобана А 9. В самом последнем боксе школы верховой езды стояла лошадь моей мечты. Спина, изогнутая буквой «U», и множество желтых пеньков во рту, которые некогда, наверное, были зубами.
«Это Хриша», — терпеливо объясняла мне преподаватель верховой езды, — «совершенно спокойная особь. Возраст около двадцати лет, мерин, замечательная скаковая лошадь, прежде всего для тех, кто не умеет ездить верхом».
Ну да, думал я, наверняка, он мерин только в силу своего возраста. Мы сошлись на тысяче марок. Если бы я покупал дохлую скотинку, она обошлась бы мне всего в пятьсот. Одно это должно было бы меня насторожить. Но я, как известно, лишь радуюсь, если могу достать что–нибудь по дешевке.
Я зарезервировал для нас с моим четвероногим другом уголок в гольфклубе. Не потому, что лошадь должна была научиться играть в гольф. А потому, что здесь из практических соображений был пристроен манеж для выездки. Здесь скучающие жены каких–нибудь богатых бизнесменов могли покататься на своих клячах стоимостью в пятьдесят тысяч марок, пока их мужики забивали мяч в лунку.
К сожалению, эти леди были либо слишком толсты, либо слишком стары, либо уродливы, либо все вместе. Так что даже я не опасался поддаться искушению и сделаться дамским угодником. К тому же, дамы бывали там редко, предпочитая развлекаться шопингом в «Гермесе». И тогда конюшим приходилось выводить лошадей, чтобы те не растолстели так же, как и дамочки.
Возможно, бабы в свою очередь считали меня таким же отвратительным, как и я их. Я вечно сидел на своим лохматом Хрише, как обезьяна на камне. Согнув спину, высоко задрав ноги, вцепившись руками в гриву, я медленно плелся позади колонны вычищенных скребницей лошадиных задниц. В облаках лошадиных газов и Шанель № 5.
Должен сказать, я научился многому из того, что важно в жизни. К примеру, когда во время рыси пенис коня шлепает по его брюху, лошадники называют это «Звук шланга». А если лошадь пучит, то это «почет всаднику». Заметьте, звуки пениса и вздутия — это не то же самое, что звуки пениса и вздутия. В верховой езде это нормально. А за столом или на приеме — глупо.
Едва я почувствовал себя несколько уверенней на Хрише, как решился прокатиться быстрым шагом. Это был час прозрения. Должно быть, так чувствовал себя Маус, когда стал Мики. С той поры я по шесть часов в день сидел на лошади. Это были лучшие моменты моей жизни, когда я один–одинешенек скакал по лесу. Когда начинался дождь, когда я чувствовал запах лошадиного тела, от которого шел пар, пар поднимался и от листвы. При этом я был настолько сконцентрирован на том. Чтобы не вылететь из седла, что забывал обо всем другом. Даже о своих проблемах.
Галоп на Хрише оказался тем еще удовольствием. Не то, чтобы я не мог удержаться наверху. Просто, у Хриши была плохая привычка неловко поднимать сразу все четыре копыта — разберись, где какое! — а потом резко останавливаться наклонятьсямордой вниз. Чаще всего во время таких резких остановок я пролетал вперед промеж его ушей и падал на землю, а непосредственно за моей спиной испуганно фыркала семисоткилограммовая туша. После третьего такого планирующего полета я позвонил ветеринару. Он установил, что Хрише было не двадцать, а двадцать девять лет, он был древним старцем и на нем, собственно, нельзя было ездить верхом. «Двадцать девять лошадиных лет — все равно что девяноста лет для человека», — пересчитал мне ветеринар.