С той поры я перестал галопировать. Более того, всегда, когда я видел лежащую на земле ветку, я энергично дергал моего почтенного четвероногого товарища за повод, будто собака–поводырь: «Эй, будь внимательней! Подними–ка копыта повыше, кореш!»
На языке дрессировщиков такую помощь называют «полуостановкой». Под конец прогулки мы делали около шестисот «остановок», и у меня от постоянного натягивания поводьев появлялись мозоли на лапах. Скажу честно: этой лошади, собственно, следовало бы носить желтую повязку с тремя черными отметинами.
В конце концов, во мне победило благоразумие: послушай, Дитер! — сказал я себе. Экономия — это, конечно, здорово! Но самоубийство в столь молодые годы? Это не совсем нормально! Если ты не хочешь подвергаться риску снова упасть и умереть вместе с собственной лошадью, лучше отправь Хришу на покой.
Я сам принялся за поиски и купил себе новую лошадь. На этот раз я действовал с размахом — десять тысяч за Санни. Санни оказалась ганноверской кобылой рыжей масти, которая выгибала спину и вставала на дыбы, стоило какой–нибудь мошке чихнуть. Во всем остальном это была фантастическая лошадь, на которой можно было мчаться по полям и играть в Бена Картрайта. С ней вместе мы сказали «Прощайте!» глупым курицам из гольф–клуба. Потому что я сколотил в саду первоклассный лошадиный дом из древесины высшего сорта, дверей и гвоздей, которые обошлись мне в пятьсот марок. Теперь у меня была моя собственная Пондеросса.
Чтобы Санни не чувствовала себя одинокой, я через неделю купил у одного крестьянина в Тетенсене Дженни — ганноверскую кобылу вороной масти. Такая добрая, кроткая и медлительная — она даже хвостом бы не взмахнула, чтобы согнать мух. За шесть тысяч марок она стала моей. Возвращаясь домой, мы проезжали три полосы автобана и перескакивали десятиметровые мосты — и ничего. Там, где другая лошадь испугалась бы, мне приходилось следить, как бы Дженни не заснула.
«Погляди–ка, Наддель, что за ангелок!» — восторгался я, выпустив Дженни пастись на лужайке за домом, и следя за тем, как она вышагивает в тени дерева, почти касаясь ствола. Я наслаждался прекрасным ощущением того, что я просто замечательный лошадник. С сознанием того, что мы приобрели самую добрую лошадь на свете, мы отправились спать.
На следующее утро Дженни вела себя, как автомат, в который кто–то бросил монетку: шея поднялась вверх под прямым углом, уши повернулись на сто восемьдесят градусов. Когда я предпринял попытку подойти, она устроила мне настоящее родео: выпрямленные ноги, спина выгнута, как у кошки, и она отпрыгнула в сторону так, будто среди ее предков были лягушки.
У меня было этому только одно объяснение: должно быть, ночью кто–то пришел и потихоньку подменил мою милую лошадку.
Много позже я услышал, что среди животноводов бытует славный обычай скармливать животинке перед продажей несколько пилюлек, чтобы она себя хорошо вела и ее легче было продать. Знаток сразу же распознал бы обман по глазам животного. Для крестьян вид такого типа, как я, блондина с закатанными рукавами, который приезжает на Феррари, это словно пасха и рождество вместе. Бери и обманывай.
Но если на моем лугу оказывается такая лошадь, я быстро в нее влюбляюсь. А то, что я люблю, я не могу просто так вернуть, словно какой–нибудь свитер с зацепкой. Итак, Дженни осталась.
Как я подчеркивал в первой книге Болена, Наддель была настоящим талантом по части верховой езды. И вот теперь она впервыесмогла доказать свое умение на лошади. Гляньте–ка: Дженни заполучила специальные удила, которые переводили бы команду поводьев, словно переключение скоростей. И в течение года обе дошли до того, что довольно успешно стали принимать участие в скачках с препятствиями.
В принципе, для полного счастья мне не хватало только нескольких дойных коров. Но я боялся, что Наддель, проснувшись однажды под одной из них, скажет: «Чудесно! А теперь, парни, один из вас четверых отвезет меня домой».
Ладно, ладно! Не буду начинать все сначала…
Когда Наддель уезжала три года назад, я, конечно, хотел оставить лошадей у себя: «Они мои, они останутся у меня», — сказал я ей.
А она на это: «Нет, это мои лошади, я все время заботилась о них».
«Ну, хорошо», — не долго думая сказал я, ибо не желал ссоры, — «это твои лошади. Но, возможно, — ты ведь не против? — ты оставишь их у меня. И будешь заходить, чтобы покататься».
Но Наддель вела себя со мной столь норовисто, что предпочлаотдатьСанни и Дженни случайной знакомой. А через два месяца она снова успокоилась.
«Слушай, Дитер», — сдалась она, — «ты, вообще–то, был прав. Я так скучаю по Санни и Дженни! Я заберу лошадей и поставлю их у тебя. И буду заходить к тебе, чтобы покататься».