Гелдоф, шаркая, вышел на сцену — самые отвратительные ногти, которые я когда–либо видел, и такие волосы, будто в них уже копошились червяки. Сперва он поцеловал Грасию, потому что увидел: Ага, сиськи! Женщина! Поцеловать! А потом увидел Даниеля и, наверное, подумал: Ага, длинные волосы! Девушка! Тоже поцеловать! И от души стиснул его.
(Причем, я должен признаться: когда мы с Даниелем приветствуем друг друга, мы тоже обнимаемся. Однажды я даже поцеловал его в щеку — по ошибке. Но по–моему, ничего ужасного. И, кроме того, если Бобу Гелдофу позволено целовать Даниеля, то и мне тоже).
Тот, кто сейчас думает: «Ага, вот теперь я раскусил этого Даниеля!» — тот сильно заблуждается. Даниель заботится не только о шоу и собственной непохожести на других. Когда он разодет ярко, что твоя канарейка, это в точности соответствует его идеалу красоты. В этом он крайне тщеславен и очень раним:
Несколько недель спустя после завершения проекта «суперзвезда» Даниель с Эстефанией отправился в кино на гамбургский Гусиный рынок. Даниель и Эcтeфaния отлично понимают друг друга, почти как женщина понимает женщину, он относится к ней с большим уважением. Она тоже обожает его, он будит в ней материнские инстинкты. Они оба как раз собирались купить билеты на «Гуд Бай, Ленин».
«Эй, ты, педик, вали отсюда! А то мы от тебя мокрого места не останется!» — заорали на все фойе какие–то мачо турецкого происхождения.
«О, ты же из «Суперзвезд»! Ты не мог бы дать на автограф?» — похлопали Даниеля по плечу темноволосые девушки. Очевидно, подружки крикунов.
«Черт возьми, отвалите от меня!» — закричал Даниель, вне себя от злости. Он был глубоко задет и ушел из кино без автографов, без «Гуд Бай, Ленин».
Конечно, такие вещи — только цветочки. Я почувствовал, что дело дрянь. Я же помню, как было дело с Toмacом Андерсом и Модерн Токинг. Когда Toмac шел по улице, ему вслед неслось дерьмо: «Эй, ты, педик в помаде! Скотина! Сейчас в морду получишь, паршивая девка!»
В результате Toмac перестал по доброй воле выходить на улицу. А Даниель, который до чертиков обожает носить шотландские юбочки и веселые полосатые свитера, который носит косметичку с духами и кремами, как у Виктории Бэкхэм, он, конечно, разозлил этих мачо.
Единственное, что не устраивает Даниеля в его внешности, так это его собственные ушки (причем я думаю, это очень милые ушки. Такие, хлоп–хлоп, чуть–чуть оттопыренные).
«Скажи–ка, Дитер», — спросил он, — «ты на моем месте стал бы менять свои уши?»
«Ну, я не знаю», — ответил я, — «по–моему, они совсем недурны. Но если хочешь — это стоит тысячу пятьсот евро. И я тебя уверяю, что мы сможем найти спонсора. Эдакое www.osterhasen.de…»
Причем, над такими шутками Даниель не умеет смеяться. «Как ты собираешься это сделать?» — ответил он неуверенно. У меня уже стало дурной привычкой, при телефонных разговорах постоянно напевать в трубку: «О, Данни, мальчик, как–у–моего-Данни–сегодня–дела?»
Помимо честолюбия и ранимости, Даниеля отличает еще одна особенность: ум.
Каждое маленькое ничтожество из музыкального бизнеса, которое способно затри года написать один сингл для севера Мексики, держит по крайней мередвадцать пять адвокатов и трех менеджеров. Это проклятие нашего бизнеса. И вот причина того, почему многообещающие начинания рушатся на первом шагу: слишком много людей барахтается в одной и той же каше. Но Даниель Кюбльбек не таков.
«Послушай–ка, Даниель», — объяснял я ему однажды, — «когда твоя фирма звукозаписи выпустит альбом твоего второго сингла, это будет очень неприятно для тебя. Потому что у этого сингла не будет ни единого шанса достичь первого места в чартах. Ведь если у всех уже есть целый альбом, кто станет после этого покупать одну–единственную песню?»
«Ага! Так–так! Мммм–ммм!» — издал Даниель.
И он, семнадцатилетний, сам стал вести все дела с BMG — вместе их возраст составляет полтора столетия — и выбросил на помойку всю маркетинговую стратегию: «Значит так», — сказал он, — «все будет делаться так, как я себе это представляю! Сначала сингл, потом альбом. А вы хоть на голову станьте».
«Конечно! Никаких проблем! Будет исполнено!» — кричали все и кланялись так низко, что позвонки трещали.
Я не был сильно удивлен. Днем раньше я созвонился с главным директором BMG в Берлине, моим другом Энди Зеленейтом. Мы основательно поцапались.
«Нет–нет!» — ответил Энди, — «Так, а не иначе! Сперва альбом, потом сингл!» И на все мои аргументы типа: «Но это же идиотизм!» шипел, как раскаленная плита, если облить ее холодной водой.