ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ. Прошу прощения. Не обращайте внимания... Я у вас, Феликс Александрович, давешнюю ветчину там слегка... Вы уж не обессудьте...
ФЕЛИКС (растерянно). Да ради бога... Конечно!
ИВАН ДАВЫДОВИЧ (раздраженно). Давайте не будем отвлекаться! Продолжайте, Феликс Александрович!
Но Феликс не может продолжать. Он с испугом и изумлением следит за действиями Павла Павловича. Павел Павлович ставит сковородку на журнальный столик и, нависнувши над нею своим большим благородным носом, извлекает из нагрудного кармана фрака черный плоский футляр. Открыв этот футляр, он некоторое время водит над ним указательным пальцем, произносит как бы в нерешительности: «Гм!» и вынимает из футляра тонкую серебристую трубочку.
КЛЕТЧАТЫЙ (бормочет). Смотреть страшно...
Павел Павлович аккуратно отвинчивает колпачок и принимается капать из трубочки в яичницу — на каждый желток по капле.
НАТАША. Какой странный запах... Вы уверены, что это съедобно?
ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ. Это, душа моя, «ухэ-тхо»... в буквальном переводе — «желчь водяного». Этому составу, деточка, восемь веков...
ИВАН ДАВЫДОВИЧ (стучит пальцем по столешнице). Довольно, довольно! Феликс Александрович, продолжайте! О чем вы говорили с Романюком?
ФЕЛИКС (с трудом отрываясь от созерцания Павла Павловича). О чем я говорил с Романюком?.. Он попросил меня написать статью. Срочно. Сегодня же... Вот эту. (Он касается пальцем стопки бумаг под пепельницей.)
ИВАН ДАВЫДОВИЧ. А о чем вы договорились с Курдюковым в больнице?
ФЕЛИКС. С Курдюковым? В больнице? Н-ну... Ни о чем определенном мы не договаривались... Он обещал поставить бутылку коньяку, и мы договорились, что ее разопьем... Его ведь не сегодня-завтра выпишут...
ИВАН ДАВЫДОВИЧ. И все?
ФЕЛИКС. И все...
ИВАН ДАВЫДОВИЧ. И ради этого вы поперли на ночь глядя через весь город в больницу?
ФЕЛИКС. Н-ну... Это же почти рядом... И потом, просил же человек...
ИВАН ДАВЫДОВИЧ. Курдюков — ваш хороший друг?
ФЕЛИКС. Что вы! Мы просто соседи! Раскланиваемся... Я ему — отвертку, он мне пылесос...
ИВАН ДАВЫДОВИЧ. Понятно. Посмотрите, что у вас получается. Не слишком близкий ваш приятель, чувствующий себя уже вполне неплохо, вызывает вас поздно вечером к себе в больницу только для того, чтобы пообещать распить с вами бутылку коньяка. Я правильно резюмировал ваши показания?
ФЕЛИКС. Д-да...
ИВАН ДАВЫДОВИЧ. Вы бросили на середине деловой разговор с вашим работодателем, вы забыли, что вам предстоит всю ночь корпеть над работой, — и ради чего?
ФЕЛИКС. Откуда я знал? Откуда мне было знать? Ведь мне его жена баки забила: срочно, немедленно!
ИВАН ДАВЫДОВИЧ. О чем вы сговорились с Курдюковым в больнице?
ФЕЛИКС. Ей-богу, ни о чем!
Иван Давыдович поворачивается и смотрит на Клетчатого. Тот, раскуривая очередную сигарету, отрицательно мотает головой.
ИВАН ДАВЫДОВИЧ (Клетчатому). Вы полагаете?..
КЛЕТЧАТЫЙ. Врет.
ИВАН ДАВЫДОВИЧ (с упреком). Феликс Александрович, ведь я же предупреждал вас...
ФЕЛИКС (трусливо). В чем, собственно, дело?
КЛЕТЧАТЫЙ. Брешет он, сучий потрох! Не знаю, о чем они там сговорились, но на лестнице было у них крупное объяснение! Он же по ступенькам ссыпался — весь красный был, как помидор!
ФЕЛИКС. Так я и не скрываю! Я и был злой! Я бы ему врезал, если бы не больница!
КЛЕТЧАТЫЙ (уверенно). Врет. Врет. Я же вижу: где правда, там правда, а здесь — врет!..
ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ (негромко). А всего-то и надо было вам, Ротмистр, сделать два шага вверх по лестнице, вот вы бы все и услышали, а мы бы здесь не гадали...
КЛЕТЧАТЫЙ (смиренно). Виноват, ваше сиятельство. Однако были некоторые причины... А пусть-ка этот аферист объяснит нам, господа, что означали слова: «О себе подумай, Снегирев! О себе!» Эти слова я слышал прекрасно и никак не могу взять в толк, к чему бы они!