ИВАН ДАВЫДОВИЧ. Ах, как с вами трудно! Гораздо труднее, чем я ожидал! Чего же вы добиваетесь тогда? Ведь пойдете под нож!
ФЕЛИКС. Да не пойду я под нож!
ИВАН ДАВЫДОВИЧ. Пойдете под нож, как баран, а это ничтожество, эта тварь дрожащая, коей шестьсот лет как пора уже сгнить дотла, еще шестьсот лет будет порхать с цветка на цветок без малейшей пользы для чего бы то ни было! А я-то вообразил, что у вас действительно есть принципы. Ведь вы же писатель. Ведь сказано же было таким, как вы, что настоящий писатель должен жить долго! Вам же предоставляется возможность, какой не было ни у кого! Переварить в душе своей многовековой личный опыт, одарить человечество многовековой мудростью... Вы подумайте, сколько книг у вас впереди, Феликс Александрович! И каких книг — невиданных, небывалых!.. Да, а я-то думал, что вы действительно готовы сделать что-то для человечества, о котором с такой страстью распинаетесь в своей статье... Эх вы, мотыльки, эфемеры!..
ФЕЛИКС. Вот мы уже и о пользе для человечества заговорили...
Иван Давыдович поднимается и некоторое время смотрит на Феликса.
ИВАН ДАВЫДОВИЧ. Вам, кажется, угодно разыгрывать из себя героя, Феликс Александрович, но ведь сочтут-то вас глупцом!
Он выходит, и сейчас же в спальне объявляется Клетчатый.
КЛЕТЧАТЫЙ. Прошу прощения... Телефончик...
Он быстро и ловко отключает телефонный аппарат и несет его к двери. Перед дверью он приостанавливается.
КЛЕТЧАТЫЙ. Давеча, Феликс Александрович, я мог показаться вам дерзким. Так вот, не хотелось бы оставить такое впечатление. В моей натуре главное — прямота. Что думаю, то и говорю. Однако же намерения обидеть, задеть, возвыситься никогда не имею.
ФЕЛИКС. Валите, валите отсюда... Да с телефоном поосторожнее! Это вам не предмет конфискации! Можете позвать следующего. Очередь небось уже выстроилась...
Оставшись один, Феликс валится спиной на кушетку и закладывает руки под голову. Бормочет: «Ничего... Тут главное — нервы. Ни черта они мне не сделают, не посмеют!..»
У двери в спальню Курдюков уламывает Клетчатого.
КУРДЮКОВ. Убежит, я вам говорю! Обязательно удерет! Вы же его не знаете!
КЛЕТЧАТЫЙ. Куда удерет? Седьмой этаж, сударь...
КУРДЮКОВ. Придумает что-нибудь! Дайте я сам посмотрю...
КЛЕТЧАТЫЙ. Нечего вам там смотреть, все уже осмотрено...
КУРДЮКОВ. Ну я прошу вас, Ротмистр! Как благородный человек! Я вам честно скажу: мне с ним поговорить надо...
КЛЕТЧАТЫЙ. Поговорить... Вы его там шлепнете, а мне потом отвечать...
КУРДЮКОВ (страстно, показывая растопыренные ладони). Чем? Чем я его шлепну? А если даже и шлепну? Что здесь плохого?
КЛЕТЧАТЫЙ. Плохого здесь, может быть, ничего и нет, но ведь, с другой стороны, приказ есть приказ... (Он быстро и профессионально обшаривает Курдюкова.) Ладно уж, идите, господин Басаврюк. И помогай вам бог...
Курдюков на цыпочках входит в спальню и плотно закрывает за собой дверь.
Феликс встречает его угрюмым взглядом, но Курдюкова это нисколько не смущает. Он подскакивает к тахте и наклоняется к самому уху Феликса.
КУРДЮКОВ. Значит, делаем так. Я беру на себя Ротмистра. От тебя же требуется только одно: держи Магистра за руки, да покрепче. Остальное — мое дело.
Феликс отодвигает его растопыренной ладонью и садится.
КУРДЮКОВ. Ну, что уставился? Надо нам из этого дерьма выбираться или не надо? Чего хорошего, если тебя шлепнут или меня шлепнут? Ты, может, думаешь, что о тебе кто-нибудь позаботится? Чего тебе тут Магистр наплел? Наобещал небось с три короба? Не верь ни единому слову! Нам надо самим о себе позаботиться! Больше заботиться некому! Дурак, нам только бы вырваться отсюда, а потом дернем кто куда... Неужели у тебя места не найдется, куда можно нырнуть и отсидеться?
ФЕЛИКС. Значит, я хватаю Магистра?
КУРДЮКОВ. Ну?
ФЕЛИКС. А ты, значит, хватаешь Ротмистра?
КУРДЮКОВ. Ну! Остальные, они ничего не стоят!
ФЕЛИКС. Пошел вон!
КУРДЮКОВ. Да почему? Дурак! Не веришь мне! Ну, ты мне только пообещай: когда я Ротмистра схвачу, попридержи Ивана Давыдовича!
ФЕЛИКС. Вон пошел, я тебе говорю!