Т.: Это по-каковски, полковник?
Х.: По-китайски, полковник.
Т.: Тоже красиво. Что ж, содвинем их разом!
Х.: Содвинем!
Все чокаются, выпивают и набрасываются на шкварки.
Х.: Чудесно. Так вы говорите, полковник, у вас здесь есть знакомая птицеферма и знакомая повариха...
П.: Провокатор, чтоб я так жил...
Т.: В таком случае, по второй.
Разливает водку. Все выпивают и принимаются за сандвичи. Хайтауэр вдруг отваливается на спинку дивана.
Х.: Вот странное дело, меня потянуло в дремоту...
П.: А я так наоборот, разошелся. Как, если по третьей, полковник?
Титов с готовностью разливает.
Х. (расслабленным голосом): Мне не надо, пожалуй. Если не возражаете, я слегка прилягу...
Т.: Сделайте одолжение, полковник...
Хайтауэр умащивается на диване, подложив под голову свой портфель, и почти тотчас же издает заливистый храп. Плотник и Титов с недоумением глядят на него.
П.: Что это его так развезло? С двух-то рюмок...
Т.: От жары, наверное...
П.: Может, и от жары... Ничего, проспится. Послушайте, полковник, вы так мне ничего и не скажете?
Пауза.
Т.: Мне нечего сказать. Я ничего не знаю. Знаю лишь одно.
П.: Выкладывайте.
Т. (мрачно): На небе один Бог, на земле один его наместник. Одно солнце озаряет Вселенную и сообщает свой свет другим светилам. Все, что непокорно Москве, должно быть... (Умолкает, словно спохватившись, торопливо опрокидывает свою рюмку и откусывает половину сандвича.)
П.: Все, что непокорно Москве, должно быть... Понятно. Значит, бес — это ваша работа? Методом проб и ошибок, как говаривала тетя Бася.
Хайтауэр говорит, не открывая глаз.
Х.: О чем вы там шепчетесь?
П.: Я его вербую, а он не поддается, чудак...
Хайтауэр, кряхтя, принимает сидячее положение.
Х.: Нашли где вербовать... Здесь, наверное, в каждой стене по «жучку».
П.: Вы правы, полковник. Моя ошибка. А ну их к бесу, все эти дела. Предлагаю веселиться. Что бы такого... Да вот хоть бы... Сейчас я вам спою и спляшу!
Титов судорожно хохочет.
Х. (брюзгливо): Спляшете... В последний раз я видел, как вы плясали, в Эль-Кунтилле. С петлей на шее. И ваши божественные ножки в драных ковровых туфлях дрыгались в футе от земли...
П.: И всегда-то вы все путаете, полковник! На вешалке там плясал не я, а бедняга Мэдкеп Хью, которого вы...
Т.: Да хватит вам препираться, в самом деле!
П.: Правильно. Хватит, хватит, хватит. К черту дела! Смотрите и слушайте сюда!
Полковник Плотник вскакивает, засовывает большие пальцы рук под мышки и запевает, высоко вскидывая ноги:
Эпилог второй (простодушный)
Внутренний монолог Кима Волошина. Ранним августовским вечером он сидит на берегу речки Бейсуг и предается бесплодным размышлениям о превратностях своей странной судьбы. Солнце клонится к закату, от речки пованивает, комары массами выходят на прием пищи, но ни один не приближается к бесу.
Хорошо было богам. Зевсу, например. Выпил, закусил, трахнул молнией кого надо, грохнул громом где надо и обратно выпивать и закусывать. Даже промашки им с рук сходили. Кормит это Геба отцовского орла и проливает, руки-крюки, громокипящий кубок, как нерадивая лахудра кастрюлю со щами на коммунальной кухне. Ну и ухмыляется — так-де все и было задумано... Ее бы в мои сапоги! А здорово было бы, кабы опрокинула она этот самый кубок папочке Зевсу на бороду! Он бы доченьке показал небо с овчинку...
Да, боги нынче повывелись. И я при всей своей мощи никакой не бог. Бедный разум мой человеческий, не поспевает он за этой мощью. С другой стороны, можно было бы и гордиться. В моем лице создался невиданный юридический прецедент. Во всем мире (и у богов тоже) принцип какой? Устанавливается преступление, и за него следует наказание. Сто тысяч лет этот принцип действовал, и тут возник я и его перевернул. Я не устанавливаю преступление. Доказательством преступления является моя кара. Казнен — значит, злоумышлял. Лишен разума — значит, преступил. В штаны навалил — значит, намеревался причинить ущерб Киму Волошину...