…Слава богу, хоть в собеседниках Вадим не нуждался. Он все время говорил сам, сам к себе сочувственно прислушивался, сам над своими рассказами хихикал, сам себя перебивал, пару раз принимался плакать, но сам же эту свою слабость и пресек без всякой пощады.
Три — совершенно не связанные — истории причудливо переплетались в его бормотании. Одна, видимо, вполне реальная — про страшного дьяволоподобного человека, про Сатану с жалом вместо указательного пальца — знакомая уже Матвею кавказская история про угрозы и требования (но теперь из нее, в частности, получалось, что Вадиму не просто грозили, как он рассказывал об этом раньше, а еще и пытали его какой-то поганой пыткой). Вторая история — без начала и конца, про то, как некая сильно разогретая компашка выходит из чайной (на Бермамыте? в Каменномосте? — в общем, все там же, на Кавказе) — выходит, выходит и все никак выйти не может, до такой степени все нажрались, а некоего Мишку вообще выносят на плече, он блюет толстой бурой струей, и большой охотничий кинжал (между прочим, незарегистрированный) вылетает у него из ножен у пояса и с лязгом скачет по каменным ступенькам… Все довольно правдоподобно и даже вполне жизненно, непонятно только — к чему и зачем. А третья история была совсем странная. Там фигурировала палатка, горы (опять же), пасмурная ночь с дождем, неприятный какой-то человек по имени Тимофей, который дрыхнул на раскладушке рядом… а может быть, и не дрыхнул вовсе, а только притворялся, что дрыхнет… И вдруг поблизости от ихней палатки каким-то волшебным образом образуется еще одна палатка… а в ней — посторонний человек… ниоткуда… никто… мертвый… убитый, избитый и изуродованный до смерти… А потом появляются еще какие-то люди, двое, тоже невесть откуда взявшиеся, плачущие над трупом и произносящие смутные угрозы, но не в адрес Вадима, а вроде бы в адрес этого самого Тимофея, который, знай себе, лежит на боку в своем спальнике и трусливо притворяется спящим… Странная, малоправдоподобная, явно выдуманная зачем-то (зачем?) история без сколько-нибудь определенного конца, да и без определенного начала, пожалуй….
В большой комнате Вадимовой квартиры, где все было разбросано, попорчено, загажено, потоптано, где горела верхняя люстра, а торшер лежал на боку рядом с диваном, где накурено было, совершенно как в киношном сортире, стояла атмосфера болезненного бреда и застарелого страха, давно уже превратившегося в привычный ужас… Темный ужас. Бледный ужас… «Что такое темный ужас начинателя игры… (крутилось у Матвея, совсем потерявшего управление и представления не имеющего, что со всем этим делать) и бледный ужас повторяли бесчисленные зеркала…» Он только хватал Вадима за потные скользкие руки, не давая ему еще что-нибудь разбить, повалить, разгромить, растоптать…
…Вдруг зазвонил телефон — глухо, задавленный диванными подушками, — неожиданный, словно внезапный человек на пороге. «Кто это? Мама? Мама, я же просил не звонить! Все в порядке у меня, просто насморк… Мама, я же просил не звонить. Не звони больше…» И, повесив трубку, сразу же, без перехода, уже Матвею: «Просил же: не звони! Прослушивается же все. Теперь они ее засекли. Спрятал, называется…» Новая сигарета, трясущаяся рука с зажигалкой, красные скошенные глаза. «…Убьют — ладно. Это еще не так страшно. Плевать. Но ведь пытать будут. Искалечат, суки, изуродуют. В инвалидную коляску посадят на всю оставшуюся жизнь…»
— …Я маленький человек, ты понимаешь это? Маленький. Мне ничего не надо, я ничего не прошу и тем более не требую. Да, бывает со мной… Бывает. Знаешь, как это бывает? Я вдруг вижу как бы связь вещей… дорогу вижу… по которой все катится, как по рельсам… Но ведь ничего же больше этого! Почему им мало? Почему они хотят, чтобы я делал невозможное? Это же так понятно: если человек видит дорогу, это же не значит, что он может ее проложить… А это даже не дорога. Это труба — бетонная, тесная, у меня от нее клаустрофобия начинается… Маленький я, поймите вы, Христа ради. Маленький…
Слово «маленький» повернуло его на сто восемьдесят градусов, он вдруг всполошился: где маленькая? «На утро же оставалась маленькая. Специально оставил. Ты взял? Отдай, не будь гадом! Верни, ну, пожалуйста, ну я тебя прошу… Матвей, чтоб ты сдох, блин, отдай маленькую, евр-рей, сука…» Полез за диван, отпихнул поваленный торшер, нашел бутылек, обнял ладонями, прижал к щеке, как любимого котенка…