Эль-де-през вернулся (так же внезапно и так же бесшумно) и сунул Андрею под нос цветную фотографию неописуемой красоты: лето, зелень, роскошный белый лимузин аномальной длины, и какие-то люди рядом — стоят у распахнутых дверец.
— Это кто, по-твоему? — спросил Эль-де-през с невыразимым презрением.
— Ты.
— А это?
— Не знаю.
— Он. Между прочим, заметь: рядышком. Вась-вась.
— Понял. Сражен. Сдаюсь.
…А ведь и в самом деле: «печальный человек с длинными волосами». Бледное, слегка одутловатое лицо, уголки губ опущены, глаза чуть прищурены от солнца (в руках — темные очки). Все вокруг улыбаются, зубы напоказ, а он — нет. Ему — грустно. Или, может быть, скучно. Какой-то он… несовременный! Вот точное слово: несовременный. Несовременная одежда — подержанная и мешком. Несовременное лицо… Выражение лица несовременное… И эта общая печальная расслабленность…
— А женщина кто?
— Супруга. Алена Григорьевна.
— Красивая.
— Ну дак!
— Краси-ивая… — повторил Андрей. — И дети есть?
— Есть. Сынишка. Алик. Это он нас как раз и фотографирует.
— А вот это кто, с тросточкой?
Эль-де-през протянул руку и отобрал у него фотографию.
— Много будешь знать, знаешь что будет?
— Гос-с-с… Подумаешь, тайны! Подожди, а что там у тебя написано? Покажи!
Эль-де-през показал, и с удовольствием. На обороте четким детским почерком написано было (фломастером): «Эль-де-презу — с благодарностью за все». И витиеватая неразборчивая подпись. И дата: июль прошлого года. Числа нет. Наверное потому, что снималось в один день, а надписывалось — в другой.
— А почему его зовут Аятолла?
— Его зовут Хан Автандилович, — резко сказал Эль-де-през. — Или господин Хусаинов. А ты не повторяй глупостей.
Андрей молча смотрел на него: какой он огромный, черный, грозный и праведно встопорщенный. Потом сказал:
— Кайлас помнишь?
— Ну, — ответил Эль-де-през, сразу же помягчев и сделавшись Серегой, Сержем, Серым, Щербатым.
— Черная гора. Долина Смерти. Титапури… — «Обитель голодного черта»… — Сережа уже больше не сердился, взгляд его сделался задумчив.
— Если бы я тогда самого господа бога назвал аятоллой, разве ты на меня обиделся бы?..
— Ну, я вообще-то неверующий… — Эль-де-през от внезапных воспоминаний совсем смягчился было, но тут же посуровел. — Все! — сказал он Горю Луковому. — Ты меня достал. Пошел с глаз моих, чтобы я тебя не видел. Игрушки убрать! Десять минут тебе на все… Дай сюда вилку…
Горе Луковое радостно отдало вилку с куском котлеты, съехало со стула и радостно затопало в глубь квартиры, мелькая вылезшей из рейтуз клетчатой фланелевой рубахой.
— Побеждает не сила, — сказал Андрей поучительно, — побеждает терпение.
— Это ты о чем? — спросил Эль-де-през с подозрением, но уточнять не стал — сунул в рот остаток котлеты, а вилку, не вставая и не прицеливаясь, с большой точностью переправил через всю кухню в мойку. С лязгом.
— Слушай, — сказал Андрей задумчиво, — как ты думаешь, почему меня детишки не любят?
— А кто тебя, такого, вообще любит?
— Гм. И то верно. Впрочем, женщины! Женщины меня любят.
— Это не любовь, — сказал Эль-де-през пренебрежительно. — Это — похоть. При чем здесь любовь?..
Андрей почему-то сразу же вспомнил анекдот про мужика, который своей законной решил однажды показать по видику крутую порнуху, но рассказывать анекдот не стал: у Сережи всегда была некая затрудненка с юмором. Смешные истории он не воспринимал и ничего смешного в этой жизни никогда не замечал. «Ну, не знаю, не знаю, — говаривал он. — Со мной никогда ничего смешного не происходит…» Он был строгий парень. Но зато надежный как роллс-ройс.
— А откуда он знает, что ты — Эль-де-през? — спросил вдруг Андрей, и на этот раз был понят немедленно, хотя, казалось бы, речь шла уже совсем о другом.
— Сам удивляюсь, — признался Эль-де-през. — Знает откуда-то. Он вообще все знает.
— Но ты ему не говорил?
— Конечно, нет. Чего ради? Да и когда? Он со мной два раза всего разговаривал: когда я нанимался к нему и когда он меня отправлял в эту командировку…
— В какую еще командировку?
— Ну, в охрану к этому, к Профессору, к кандидату нашему.