Кажется, она прежде говорила Анне, где живет. Дорогомиловская или что-то в этом роде… И Марина тоже как-то упоминала Дорогомиловскую в связи со своей подругой. Но этот переулок, этот дом… В общем, это был совершенно другой адрес.
В тот раз, когда они вернулись с Мариной с острова-буяна, то бишь вулкана, Рита подвозила ее домой… На этой же самой синей «семерке». И своим заботливым, смиренным имиджем преданной Марине компаньонки сумела расположить Анну к откровенности. Тогда они поднялись к Анне в квартиру выпить кофе.
Анюта рассказывала, как ее испугал Маринин обморок, советовалась, как быть…
Этот разговор с Ритой, прямо скажем, обычный, забылся. Настолько, что, когда Анна, вычисляя, кто бы это такой мог побывать в ее квартире с «визитом вежливости» и ртутью, перебирала всех подряд, она даже — из головы вон! — и не вспомнила о Рите.
А ведь Рита-то как раз была знакома с ее домом. В отличие от Марины, которая знала ее телефон и, стало быть, адрес, но никогда в гостях у Светловой не была.
Но сегодня Анна увидела совершенно иную женщину. Вот тебе и Рита… Вот тебе и серенькая, незаметная компаньонка, джинсовая москвичка, этакая хиппушка средних лет…
Анна не могла себе точно объяснить, отчего ее так потрясло сделанное открытие и в чем оно, собственно, заключалось. Почему она, например, не подошла к Рите, а постаралась, напротив, не обнаружить своего присутствия? Отчего тайком поехала за ней следом?
Ну, вернулась женщина из Франции, ну, встретила Анна ее случайно в Шереметьеве… Что, собственно, в этом особенного? Ага, вот что… Рита, оказывается, умеет быть совершенно разной! И это различие между двумя Ритами настолько поразительно, что кажется, будто у человека изменилась внешность. Аня где-то слышала: иная манера держаться при раздвоении личности меняет человека больше, чем пластическая операция…
И теперь Анна вдруг отчетливо припомнила выражение Ритиных глаз в день их возвращения с острова, когда Аня рассказывала ей о своих опасениях относительно Волковой.
И как она тогда брякнула Рите: «А не следует ли обратиться к врачу? Может, поставить кого-нибудь в известность? Ее мужа, например».
«Ну что вы, дорогая, вот это уж совсем излишне», — ответила ей тогда Рита. И это «дорогая» прозвучало таким диссонансом со стальным блеском, появившимся в то мгновение в ее глазах — злобным, возможно даже, безумным.
Более всего на свете Максим Самовольцев ненавидел — с некоторых пор! — полосатые юбки. Все женщины на этом балтийском островке, где он застрял в силу экстраординарных жизненных обстоятельств, носили национальные полосатые одежды, точно так же как их прапрабабки два столетия назад. И жизнь здесь замерла где-то между веком девятнадцатым и двадцатым. В домах были телевизоры, электричество (век двадцатый), но общий уклад жизни — хутор, живность, огород, свекольное поле — остался полной копией того, что происходило на этом забытом богом островке и два, и более столетий назад. Выражение «идиотизм сельской жизни» Максим слыхал, конечно, и раньше, но что это такое, он смог понять, оценить только теперь.
Женщины на острове были вечными труженицами — коровницы в пятнадцати поколениях, грузные, дебелые (сливки и тяжелая физическая работа), — они вечно что-то стирали, пропалывали, копали, обратив к неяркому северному небу свои необъятные зады.
Выглядывая утром из окна, Самовольцев первым делом наблюдал такой национально-полосатый суверенный зад своей хозяйки, копавшейся возле коровника. И этот необъятных размеров зад стал для него символом его трехмесячного ожидания, наполненного страхом и невероятной, просто тошнотворной скукой.
Фортуна может повернуться к человеку лицом, а может и задницей, размышлял Самовольцев. Последнее время ему все чаще приходило на ум, что богиня удачи повернулась к нему отнюдь не своим сияющим ликом. И так уж получилось, что эта задница, застившая Максиму нынче перспективу, оказалась полосатой.
А как все хорошо начиналось! Фарцовщик со стажем класса так с пятого, — сколько таких пионеров, выклянчивавших у фирмачей «чуинг гам, чуинг гам», околачивалось в свое время возле «Националя», — Максим быстро и легко вписался в рыночные отношения. Это было время легких кредитов, льющихся рекой дармовых государственных денег… Какие-то чумовые директора заводов, начальники министерских главков, вовсю еще дотируемых государством, почуявшие запах зеленых, доверчиво, как телята, выдавали любые суммы, стоило лишь произнести магические слова: совместное японо-советское… британосоветское и т. п. предприятие. В итоге эти японо-отношения почти всем вышли боком. Но только не Максиму.