Неудивительно поэтому, что человеку, искавшему именно голубой дом, обнаружить таковой было довольно трудно.
Когда закончились приветственные объятия, первые расспросы, радостные поцелуи и поглаживания, Петр не преминул обратить внимание родительницы на это обстоятельство.
— Да?! — искренне удивилась мама. — Разве он не голубой?
В этом простодушном вопросе было столько неподдельного изумления, что Петя сразу почувствовал тон здешней жизни… Именно тон, а не нерв, как в Москве… Здесь нервов не было и в помине…
Благодушие и покой маленького мира внутри пространства буквы П, прохлада бассейна и то особое, совершенно чудесное состояние, которое испытывает человек после энергичного плавания, вкус ключевой воды на губах, которой здесь увлекались буквально все…
В этом самодостаточном мире его маме было так хорошо и спокойно, что и в голову не приходило поинтересоваться: а какого цвета дом снаружи?
К вечеру вернулся отец.
— Пойдем что-то тебе покажу, — позвал он Петра после ужина в свой кабинет.
Между тем на землю уже опустился синий благоуханный африканский вечер…
— Папа! Вот это да! — Стариков осторожно, с почтением, дотронулся до телескопа. — Да у тебя тут целая обсерватория…
— Открою тебе секрет: это тайное увлечение очень многих кейптаунцев… Никто не подсчитывал, сколько домашних обсерваторий в этом городе. Но поверь, огромное количество… Самая большая плотность на душу населения. Не думаю, что где-нибудь еще есть такое…
— Почему?
— Почему?! Скоро увидишь почему… Жить под созвездием Южный Крест и не иметь домашней обсерватории?! Сын мой, ночи у Столовой горы необычайны… Небо низкое, звезды огромные, воздух прозрачен… Оторвать взор от всей этой космической красоты невозможно. Первый южноафриканец, который построил обсерваторию, занес в каталог кейптаунского неба десять тысяч звезд… Я, конечно, не Николас Луи де ла Кайль… Но…
Отец настроил телескоп:
— Кстати, среди нынешних граждан ЮАР много потомков французов — гугенотов, бежавших после Варфоломеевской ночи… Они-то приезжали сюда навсегда! Если остальные переселенцы в случае чего могли вернуться на историческую, так сказать, родину, то гугенотов на том конце обратной дороги ожидала смерть. Так вот я, разумеется, не Николас Луи де ла Кайль, потомок гугенотов, но тем не менее… Ну-ка, посмотри…
Петя заглянул в звездную бездну, и взор его отчего-то сразу приковали к себе четыре маленькие звезды…
— А?! Каково?! — довольно улыбнулся отец.
— Классно!
— Они ведь сразу притянули тебя, верно? Хотя маленькие… гораздо скромнее, чем соседние Арго и Кентавр… Да и вообще, среди всех известных нам восьмидесяти восьми созвездий Южный Крест занимает последнее место… Самый скромный. Но если ты поднимаешь глаза к небу, ты сразу ищешь его глазами и смотришь только на него. Крест притягивает к себе…
— Но почему?
— Феномен Южного Креста, наверное, никогда не будет разгадан. Хотя… Тайное очарование этих звезд испытали на себе, наверное, все, кто побывал в южных широтах… Вот послушай!
Отец взял со стола потрепанный том Гончарова:
— «Южный Крест… Случалось ли вам (да и как не случалось поэту!) вдруг увидеть женщину, о красоте, о грации которой жужжали вам в уши, и не найти в ней ничего поражающего? «Что ж в ней особенного?» — говорите вы с удивлением, всматриваясь в женщину. Она проста, скромна, ничем не отличается… Всматриваетесь долго, долго и вдруг чувствуете, что уже любите ее страстно. И про Южный Крест, увидя его в первый, и во второй, и в третий раз, вы спросите: что в нем особенного? Долго станете вглядываться и кончите тем, что с наступлением вечера взгляд ваш будет искать его первого, потом, обозрев все появившиеся звезды, вы опять обратитесь к нему и будете почасту и подолгу покоить на нем ваши глаза…»
Петя слушал хрипловатый голос отца, и ему было так спокойно и хорошо, как в детстве, когда отец вот так же читал ему вслух…
«Почасту и подолгу… покоить глаза… — младший Стариков подумал об Ане, — вот так же, наверное, можно смотреть на любимую жену. Почасту и подолгу. Всю жизнь».
— Что-то ты… ну не то чтобы невеселый, а какой-то подозрительно задумчивый? — вдруг заметил отец.
Петр, не настроенный откровенничать, промолчал.
— Понимаю… Грустное расставание? Ну что ж, расставания, прощания, проводы, встречи, ожидание — это и есть жизнь. — Отец положил ему руку на плечо. — Гораздо хуже, когда всего этого нет. Ни романов, ни переживаний. Хотя скажу тебе по секрету: не увлекайся разводами… Самая большая на свете мудрость — это иметь хороший дом, семью, любимую жену. И — сохранить все это, пронести через всю жизнь. А жизнь эта, ох, какая сложная… Но сохранить от начала и до конца! Разрушать ведь просто… Человек уж так устроен, что его то и дело тянет это сделать… И столько поводов и ситуаций… И кажется так легко — раз-два, и конец. Ушло одно — будет другое. Нет, это неправильно! — решительно, словно отвечая на какие-то собственные мысли, подытожил отец. — Дом и семья — от начала и до самого-самого конца…