Я вдавила кнопку стеклоподъемника, но безуспешно: похоже, ее загодя заблокировали.
— Помогите! — завопила я водителю. — Меня похищают!
Однако мужчина и глазом не моргнул.
Я резко развернулась, оглядываясь на оставшийся позади ресторан, и в это мгновение двое мужчин выскочили на тротуар. Одним из них был Джулиан — его золотистые волосы знакомо блеснули под уличным фонарем.
— Джулиан!!! — заорала я что есть силы, хотя и понимала, что он меня не услышит.
Остановившись у бордюра, Джулиан тревожно завертел головой, оглядывая улицу, и наконец заметил нашу машину. Он побежал было за нами, мерно отталкиваясь от асфальта и тяжело дыша в своей накрахмаленной белой рубашке. Я схватилась за ручку дверцы, но она тоже оказалась заблокирована, а на мою руку тут же тяжело опустилась ладонь Артура.
— Успокойтесь, — сказал он ледяным суровым тоном. — Вам не причинят вреда, если вы не выкинете какой-то глупости. Даю слово.
— Чего стоит это слово!
Я вновь повернулась к заднему стеклу. Отчаявшись нас догнать, Джулиан побежал обратно, к машине.
Обогнув поворот, мы выехали на Парк-авеню, и по какому-то поистине космическому невезению светофор как раз сменился на зеленый, причем, насколько мне было видно, путь был открыт аж до Сто двадцать пятой улицы и дальше.
Мы уверенно понеслись по Парк-авеню, пролетая Семидесятые и Восьмидесятые улицы, мимо меня поплыли претенциозные, выложенные известняком, столетние фасады архитектора Розарио Канделы, пока наконец перед Девяносто третьей улицей не зажегся красный свет.
Я заставила себя успокоиться и хорошенько обдумать ситуацию. Артур, конечно, был больным на голову, отчаявшимся человеком, но все же не убийцей. Надо попытаться разговорить его, отодвинуть от опасной грани, вернуть его к здравому смыслу.
— Артур, — обратилась я к нему, — я все понимаю. Правда. Я даже представить себе не могу, как тяжело было для вас потерять сестру. Эта женщина, конечно же, намного превосходит меня. Когда я смотрю, чего она достигла, что… — Я нервно покрутила браслет на правой руке. — Естественно, вы глубоко расстроены. Конечно же, страшно переживаете…
— Он любил ее, — с жаром отозвался Гамильтон. — Вам этого не понять! Он действительно любил ее. Они идеально подходили друг другу. Если бы вы видели их вместе! Исключительная пара!
Каждое выроненное им слово с неумолимой лазерной точностью проникало в мой разум, причиняя особую, ни с чем не сравнимую боль.
— Да, конечно, — отвечала я. — Разумеется.
Главное — разговорить Артура, отвлечь его.
Машина беспокойно задрожала у меня под ногами, взревев двигателем после светофора.
— Я не хочу быть злодеем. Вы хорошая девушка. И красивая, в своем роде. Но Флора! Флора! Мы все боготворили ее — и я, и Джулиан, и Джеффри.
— Я знаю. Джулиан… — проглотила я комок, — отзывался о ней с большой теплотой и с великим сожалением.
Пусть он порадуется! Надо поддержать в нем это приподнятое состояние.
— Он так ее любил! — сокрушенно продолжал Гамильтон. — И она, конечно же, любила его. Да и как она могла не любить его! Такого на редкость красивого человека, с такой удивительной натурой и благородным сердцем! Столь безупречно чистого душой! Он был звездой, сияющей над всеми нами! В вашем, нынешнем мире не найти ни одного, кто мог бы с ним сравниться. Здесь нет уже ни чести, ни порядочности, ни преданности. Как бы я хотел, чтоб мы никогда сюда не попадали! Как жаль…
— Вы любите его, — еле слышно прошептала я и повернулась к Артуру, пытаясь с зародившимися во мне удивлением и жалостью прочитать выражение его лица. — Вы любите его, верно?
— Разумеется, я люблю его! Кто же его не любит.
— Я хочу сказать, вы влюблены в него, я угадала?
Артур резко приблизил ко мне лицо, и стало ясно, что я его потеряла.
— «Влюблены в него»! Вы грязная, испорченная женщина с вульгарным плебейским умишком! Я любил его, любил — чистой, возвышенной любовью. Это нечто совершенно незнакомое для вас, как и вообще та эпоха, что нас взрастила! А его любовь к Флоре! Только представить, что он растопчет эту любовь, предаст ее, разменяв на это гнусное плотское влечение, что он питает к вам, к которому вы его так подло склонили!