— Извините, не знаю, что там на меня нашло. Конечно, мы никого не бросим.
Ирина Геннадьевна неловко вскинула руку к берету и вдруг слабо улыбнулась:
— А я и не верила, что вы говорили серьезно.
Гольдберг сидел, привалившись спиной к дереву и разбирал немецкий автомат на кусок брезента. Руки у комиссара тряслись, и от этого разборка шла медленнее, чем обычно. Достав из кобуры протирку, Валентин Иосифович принялся чистить оружие, не столько для того, чтобы привести вражескую машину в полную готовность, сколько надеясь успокоить нервы. Он выложился весь, без остатка, и сейчас не мог даже унять дрожь в пальцах. Гольдберг слишком хорошо помнил, как это бывает. Один кричит: «Все пропало», другой: «Ни за что пропадаем», третий: «Командиры предали». Прошло двадцать лет, и все вернулось назад, стоило немцам надавить.
— Не возражаете, если я присяду?
Гольдберг поднял голову: рядом стоял, опираясь на винтовку, командир первого взвода старший сержант Берестов.
— Лес советский, — пожал плечами комиссар. — Вы имеете право сидеть, где вам хочется.
— Ну вдруг вам хочется побыть одному? — усмехнулся комвзвода–1. — Элементарная вежливость требовала узнать…
— Садитесь, — коротко ответил политрук
Берестов легко опустился на траву, положив винтовку на плечо.
— Хорошая речь, — прервал короткое неловкое молчание старший сержант. — Действительно хорошая. Вы очень четко и доступно описали наше положение.
— Спасибо, я рад, что вам понравилось.
Комиссар старался говорить дружелюбно, но против воли в голосе прорезался металл, и Берестов это почувствовал.
— Я не отниму у вас много времени, товарищ батальонный комиссар. — Взводный помолчал. — Разрешите вопрос?
— Разрешаю. — Гольдберг поднес затвор к глазам, затем снова принялся энергично стирать с него нагар.
— Товарищ батальонный комиссар, — медленно начал Берестов, — когда вы говорили о тех, кто не любит советскую власть, вы в первую очередь имели в виду меня?
Комиссар отложил в сторону полуразобранное оружие и внимательно посмотрел на старшего сержанта.
— Не понимаю вас, товарищ Берестов, — сказал он наконец.
— Оставьте, — поморщился комвзвода–1, — чуть не вся рота знает о моем прошлом. Я понимаю, что вызываю у вас недоверие…
Гольдберг снял очки, мутные от натекшего пота, протер их не совсем чистым носовым платком и водрузил обратно.
— Как бы вам это объяснить, товарищ Берестов, — начал он осторожно. — Вы уж извините, но до недавнего времени я исполнял обязанности комиссара полка. И так уж получилось, не имел возможности вникать в биографию каждого командира взвода. Так что если в вашем прошлом есть что-то интригующее — я это пропустил.
Берестов беззвучно рассмеялся.
— Какой удар по моему самолюбию. Я настолько привык к тому, что ко мне относятся с подозрением…
— Извините, я не собирался вас никуда ударять, — раздраженно ответил Гольдберг.
— Я — бывший белогвардейский офицер, — сказал внезапно Берестов, — воевал против Советской власти, эвакуировался из Крыма в Бизерту, в двадцать седьмом вернулся по амнистии. По причине, мне неведомой, в лагерь меня так и не отправили.
— Уффф, — комиссар потер лоб, — умеете вы ошарашить, товарищ господин Берестов. По всей видимости, мне следует выхватить наган и чего-нибудь вскричать. Вы хоть можете объяснить, зачем все это рассказываете?
Берестов ожидал, что к его рассказу отнесутся иначе, и слова комиссара здорово его задели.
— Я всего лишь хотел успокоить вас, товарищ батальонный комиссар, — сухо начал старший сержант, — хоть я и не испытываю добрых чувств к Советской власти, но никаких иллюзий по поводу немцев у меня нет. Я до конца исполню свой долг перед своей Родиной…
Гольдберг начал собирать автомат.
— Я польщен, — заметил комиссар, ставя на место затвор. — Целый бывший поручик пришел ко мне и рассказал, что он ненавидит фашистов…
— Майор, — сухо поправил его старший сержант.
— Извиняюсь. — Политрук встряхнул магазин и вогнал его в горловину: — В общем, считаю, что мы квиты, товарищ господин майор. Сегодня утром я вам изливал душу, теперь вы мне. — Он повернулся к Берестову: — Послушайте, мне ваше происхождение сейчас неважно. Раз вы не сидите, раз вы в армии, значит, Советской власти не враг. Остальное меня не волнует.
Берестов обескураженно пожал плечами и начал подниматься, когда Гольдберг придержал его за рукав.
— Э-э-э… — Комиссар смотрел куда-то в сторону: — А где воевали?
— В Добровольческой, — удивленно ответил старший сержант.