– Что это такое? – чтобы хоть что-то сказать, спросил Лёша. Он прекрасно знал, что это. Лера тут же всё поняла, хотя еще не успела даже открыть глаза и посмотреть на Лёшу. «Поздняк метаться», – промелькнуло в ее голове смешное тинейджерское выражение. Она вдруг просто физически ощутила, как сердце ей сдавила невидимая холодная рука, какая могла быть у водяного в темном лесном озере ночью. Это было началом катастрофы.
– Я не для себя, – только и сумела она пробормотать, тоже для того только, чтобы не молчать. Ответ прозвучал глупо, и она это знала. Уже многое было сказано между ними на эту тему, и выяснять, в сущности, было нечего.
– Лера, ты же мне обещала завязать, – напомнил Лёша, хоть и понимал, что нет сейчас смысла об этом говорить.
– Это же я не себе, – опять бессмысленно повторила свое заклинание Лера. Она с самого начала разговора находилась в каком-то ступоре, и ей всё казалось, что это происходит с кем-то другим, а она только наблюдает всю эту сцену со стороны, вроде того, как полтора часа назад смотрела телевизор.
– Да какая разница! – не выдержал Лёша. – Мы же договаривались, что больше ты и близко не подойдешь к наркотикам! Где ты взяла эту дрянь?
– Видишь ли, Лёша, всё не так просто, – попыталась объяснить девушка. – Тут ведь менты завязаны, а от них так сразу не отделаешься. Но это уже в последний раз, я и Руслану сегодня так сказала, – спохватилась она.
Услышав про ментов, Лёша окончательно расстроился. Ему и Леру было жалко, и за себя он боялся. Ведь у него пока не было постоянной питерской прописки, и любые конфликты с властью, особенно в лице милиции, были для него крайне нежелательны. Лера всё это отлично знала и понимала, но не в таком она сейчас была состоянии, чтобы тщательно обдумывать свои слова.
– Ну и что ты теперь собираешься делать?! – закричал Лёша. – Это продашь, снова к ним пойдешь? Неужели ты думаешь, что они оставят тебя в покое?..
Лера молчала, она чувствовала, что за его негодованием стоит страх, но успокоить его ей было нечем. Ее утренний самообман прошел, она понимала, что Лёша прав. Отвечать ей было нечего, и хотела она сейчас только одного – чтобы этот разговор закончился, чтобы всё было как прежде, хотя бы так, как несколько дней назад. Но так уже не могло быть.
– Ну и что ты молчишь? – уже почти спокойно и даже холодно сказал Лёша. Первоначальный гнев его уже несколько поутих, волна возмущения, поднявшаяся в нем, как только он увидел этот проклятый пакетик, пошла на убыль, обнажая самое дно его души – страх за свое собственное будущее, за те последствия, которые могли иметь значение лично для него. – Лера, неужели ты сама не видишь, что так нельзя жить? – Он уже всё для себя решил и теперь просто бросал правильные слова, чтобы придать своему малодушию видимость разумности. Как и многие добрые, но трусоватые натуры, Лёша часто колебался между желанием помочь и настойчивым порывом поскорее унести ноги подальше от потенциальной опасности. Побеждал обычно инстинкт самосохранения, и наверно, это было правильно, но Лёша всегда в таких случаях старался оправдать инстинкт логикой и доказать себе, что «так будет лучше для всех».
Лёша посидел еще немного – Лера всё молчала, ей ничего не хотелось говорить. Она бы могла что-нибудь ему сказать: о том, что всё не так безнадежно, что им только надо вместе со всем этим справиться, что когда они вдвоем, им никто не страшен, никакие менты. Но она догадывалась, что Лёша не хочет больше «справляться», что ресурсы его чувства к ней почти исчерпаны и он думает сейчас только о себе. Сейчас она была самой обычной женщиной – слабой и очень уязвимой, а он пытался спасти свою шкуру – больше они ничего не могли сделать вместе. Лера прекрасно знала, что сейчас будет, но не могла этому ничего противопоставить – сил уже не было.
Лёша наконец-то ожил и произнес обычную в таких случаях фразу: «Лера, я думаю, нам надо некоторое время пожить отдельно». Лера упорно молчала – она не хотела его останавливать, просто понимала, что сейчас это бессмысленно.
Лёша начал сумбурно собирать вещи. Решение его не было окончательным, но ему хотелось скорее уйти, пока Лера не пытается его останавливать. Он знал, что поступает недостойно, и понимал, какие темные источники подпитывают его «благородное» негодование, поэтому так и торопился, пока не заговорил голос совести. Здоровый эгоизм гнал его подальше от этих проблем, которые могли обернуться для него весьма серьезными затруднениями, а чувство долга робко пыталось подсказать, что подло бросать беременную женщину, оставляя ее одну во враждебной обстановке.