Оставшиеся на оккупированной территории коммунисты сделали все, чтобы не допустить коллективной уборки хлеба. Его распределили еще на корню, каждый убирал свою «нивку» и, обмолотив, надежно прятал зерно. Эта мера и помощь партизан в срыве немецких заготовок принесли хороший результат: оккупантам зерно не досталось. Зато для партизан колхозники открыли свои тайники, и первое время мы не ощущали серьезных затруднений с хлебом. В дальнейшем, по мере установления более тесных контактов с местными жителями, они все чаще стали угощать партизан самогонкой, а некоторые из тех, что пооборотистей, стали даже менять самогонку на различные трофейные вещи.
Все это произошло как-то постепенно, исподволь. Сначала мы не придавали особого значения тому, что партизан иногда выпьет чарку. Затем стали поступать все более тревожные сигналы. Были даже случаи, когда на этой почве гибли люди.
Вот пример. На посту стоит часовой. Он слышит: кто-то идет. Следует окрик:
— Стой! Кто идет?
В ответ раздается:
— Рус, хенде хох!
Часовой, не задумываясь, посылает автоматную очередь и — все кончено. Боевая тревога, партизаны готовы к бою. Однако никаких немцев нет. При проверке оказалось, что один из наших бойцов, возвращаясь под хмельком из «гостеприимного» дома, решил попугать часового. «Шутка» окончилась трагически: из-за собственной разболтанности погиб хороший человек.
С подобными явлениями надо было немедленно покончить, они таили в себе страшную опасность для всего полка. Во-первых, это могло привести к разложению дисциплины, а во-вторых, из-за самогоноварения мы могли вскоре остаться без хлеба. И так с марта 1942 года партизаны стали получать всего по 200–250 граммов хлеба в день. Вволю ели хлеб только раненые.
Наметившуюся опасность своевременно обнаружил батальонный комиссар Разговоров. Райисполком тут же принял постановление, категорически запрещавшее самогоноварение. К гражданам, нарушавшим постановление, применялась такая мера, как конфискация имущества, и в особенности хлеба.
В начале апреля по полку был издан приказ, в котором говорилось:
«В целях борьбы с самогоноварением приказываю:
1. Категорически запретить самогоноварение и употребление самогона...
2. Партизаны, нарушившие настоящий приказ, подвергаются немедленному аресту и наказанию вплоть до расстрела.
3. Возложить персональную ответственность за проведение в жизнь приказа на комбатов и комиссаров батальонов».
Отрадно отметить, что партизаны правильно реагировали на приказ. За все время существования отряда было всего два-три случая, когда приказ по полку и постановление райисполкома оказались нарушенными. Но к крайним мерам наказания прибегать не пришлось. Провинившиеся лишь несколько суток просидели на гауптвахте в бане.
Однажды, уже после появления приказа, я вернулся из дальней поездки по батальонам. Ни Казубского, ни Зыкова в штабе не оказалось. Они тоже были где-то в подразделениях. Зашел в штаб, стал раздеваться в прихожей. Слышу, во второй половине избы кто-то распевает: «Бывали дни веселые, гулял я молодец...» Я спросил у дежурного, кого угораздило вспоминать веселые денечки.
— Харлампович загулял!
— Как так?
— Да выпил где-то, вот и распевает. Он уже и плакать пробовал. Заливался, старый, горючими слезами, что его не понимают.
С грозным видом я зашел в избу. Неутомимый штабной труженик Владимир Иванович Четыркин лукаво улыбался, ожидая, что будет. А сильно захмелевший Харлампович сидел за столом и в песне жаловался: «Теперь моя хорошая забыла про меня».
— Товарищ Самсонов, в чем дело?! Что это за концерт в штабе полка?!
— А, комиссар, привет тебе от старого партизана. Ты, комиссар, молодец — это я точно говорю, — заплетающимся языком плел Харлампович. — Я тоже таким молодым был. Буйная ты головушка, комиссар.
— Ты никак пьян, Харлампович?! — прервал я излияния Самсонова.
— Да что там! Чарочку выпил, и только... По-твоему, значит, пьян? Нет, Харлампович пьяным не бывает.
И дальше все в том же духе. Меня взорвало:
— Как это — чарочку? Приказ знаешь? Какой же пример подаешь другим? Выходит, остальным выпивать нельзя, а Харламповичу можно? Сейчас же пойдешь под арест.
Харлампович пришел в негодование:
— Меня, старого коммуниста, в баню? Да я в партии состоял и Советскую власть устанавливал, когда тебя и на свете не было! Да за что же в баню?! Где Батя? Позорить меня перед партизанами?! Не выйдет, комиссар!