Вернулись в клуб, отрабатывали серии ударов, защиту. После уклона и нырка развивали контратаку — слева, справа. Раздавалась дробь ударов. Олег требовал ускорений.
Мылись из-под крана. Приводили себя в маломальский порядок. И — в клуб, где уже играл баян, и Миша-электрик на сцене возился с радиолой. А где еще можно собраться компанией во главе с вернувшимся тренером? Где поговорить? Где посмеяться и подурачиться?
Боря Тарасов сидит посередине скамьи, дурацкими жестами смешит ребят, все они, вместе с Олегом, хохочут. Танцующая публика на них оглядывается.
И вот вошла она. Шагом царственным переступила порог видавшего виды клуба. Медленным движением руки поправила на себе новое вельветовое платье и, воспользовавшись паузой в танцах, мимо хохочущей братии прошествовала через весь зал, к задней стенке — к занятой девушками скамейке. Подружки потеснились, уступая ей место.
Музыка заиграла, Олег встал. И она встала. Пошли навстречу друг другу. Остановились посередине ожившего зала, на какой-то миг коснулись головами друг друга.
— Думала не дождусь… — Расцвела маковым цветом.
— Откуда узнала, что приехали?
— Миша ваш позвонил… А то едете и не едете: может, случилось что.
— Что может случиться?
— Мало ли… На Камышевом перевале, например…
— Мы прибыли на корабле.
— На «Гоголе»?!
Какой танец играет радиола, что танцуют, — нет, не знают. Танго, должно быть. Приблизились к выходу, где теснились боксеры. Миша Шульга с Володей Дорохиным освободили место, переместились на другую скамью. Добрый жест ребят Верочка приняла, как должное: села.
— Хороший корабль?
— Да. Только нет буфета.
Буфетная тема ее не заинтересовала, и про сухари он не стал рассказывать.
Вышли освежиться на улицу, направились в сторону моря. В него садилось солнце, оранжевые лучи отражались в воде. Ходили через двор туда и обратно, так что временами слышался плеск волн.
Двором училища прошли к обрыву берега, к шумящему морю. Оно, живое, колышется, бьется, катят по берегу набегающие друг на друга волны, неоставимо бегут по песчано-галечному берегу, и вверх, и выше, пока не иссякнет энергия, — тогда поворачивают назад в море, чтобы набраться новой силы и снова затопить влажные камни, до которых не всякий раз дотягиваются. Вдали море кажется тихим, беззаботно-спокойным. Невидимый материковый берег, вместе с горизонтом, поглощен дымчатой мглой.
— Оно никогда не надоест, — Верочка говорит тихо. — У моря я бываю, весной, летом, осенью уже лет… двенадцать-тринадцать, и не дай Бог, придется его покинуть.
— А что, возможно такое?
Она о чем-то подумала. Неожиданно показала рукой вниз, на уходящую к морю дорогу:
— Вы здесь бывали?
— Здесь мы тренируемся, бегаем.
— Спустимся? Слушаю я вас с удовольствием. Может быть, как человека свежего, приезжего. У вас какой-то жгучий интерес к Сахалину, к Александровску… А еще, мне кажется, что вы здесь — человек временный…
Не возражал, нет. Ведь приехал на два или три года. И вернется в Уфу или Тюмень, домой. Работать, заниматься боксом. Учиться по возможности…
— Да и здесь можно учиться, — она возразила. — Есть учительский институт, в Южно-Сахалинске, почти дома. — Неожиданно она переменила тему: — Вот столько мы с вами знакомы, а для меня вы какой-то загадочный.
— Вы молодая, вам все кажется загадочным.
— Так я молодая, а вы старый? Да?
— Двадцать первый год мне… Впрочем, ты мне кажешься девочкой, ничего в жизни не испытавшей.
— Поеду в Южный, буду учиться, узнаю жизнь. Много событий пройдет за эти два года. Вас здесь уж не будет, конечно…
— А вот и ошибаешься! — он загорелся полемикой. — Не уезжаю я, Верочка, с Сахалина. Перевожусь в Южный!
Она притихла, затаилась. Смотрела снизу вверх с долинкой каприза. Хотелось услышать продолжение к сказанному, а он, как бревно бесчувственное: ни слова больше!
Возвращались к подъему в гору, к Рыбному городку.
— Там и договорим. — Снова он взял ее руку.
— О том, что меня переводят в Южно-Сахалинск — никому ни-ни.
— А что, это секрет? — Улыбнулась, рассмеялась.
— Руководство училища знает, другим пока ни к чему.
— Как это интересно! — по-детски воскликнула.
Опять вернулись к городу. В избах зажигались огни. Заводились и песни. В разных концах города, к наступлению ли сумерек, в тон ли загулявшим сахалинцам, наростал собачий лай. Верочка улыбнулась:
— Хорошо у нас в Александровске: спирт есть — поют и пляшут.