— Иди давай. Проводи, — Тихонько подтолкнул его Тима Широков. Тиму поддержали Саша Соколов и Володя Смольников из Барнаула. Они оба болели за своего молодого тренера. До сего момента они шли бок о бок.
— Проводи, проводи, — с непрошедшей еще дрожью в голосе подстегнул и Гоша Цаплин.
Олег взял Леночку за руку.
— Тебе надо домой, — мягко выговорила Лена, высвобождая руку.
Шалман тем временем перевалил перекресток и топал по улице Ленина, на Олега с Леночкой никто не оглядывался.
А они шли, молчали, думая каждый о своем. Он перестраивал себя с бойцовской жестокости на доброту и нежность. Она, втайне радуясь возможности поговорить с Олегом, одновременно переживала за него, не отдохнувшего после такого нервного боя. Встречу на ринге Олег вспоминал картинами, возмущался нечестностью судьи Михневича, одессита, приехавшего в Уфу ради тренерской карьеры. И никак не мог настроить себя на мирный лад.
— Что у тебя за настроение такое? — она не выдержала молчания.
— Какое такое?
— Никудышное!
Он улыбнулся: понравилось слово.
— Вы же… Ты должен радоваться очередной победе.
— Да, но этот бой… Как будто прикоснулся к чему-то нечистому.
— Да ведь чистым вышел, так ведь? И — победителем! Законным!
— Как будто я его бил по затылку! Судья так считает!
— Зато больше никто не считает! Зрители, болельщики это поняли… и, между прочим, публике ты нравишься, — тихонько добавила она, усмехнувшись.
— А тебе? — взглянул он на нее, сияющую в лунном свете.
— Что — мне?
— Нравлюсь?
— Да, да! — звонко рассмеялась, из глаз посыпались искорки. Радостью отозвались в нем этот смех и эти заветные слова.
«Но, нет, это не признание! — себя ли он успокаивал, чтоб сердце из груди не выскочило, ее ли будто в чем-то оправдывал. — Это долг вежливости, не больше. Да и что ей в тебе, в ремесленнике. Ей подошел бы скорей студент института, а не такой… боксер…»
За руки не держались, но улавливали движение друг друга, шли рядом. Она плавно свернула налево, и он, не заметив поворота, удержался близко, слушал ее голос.
— А там и девчонки были. За тебя болели.
— Да ну-у! Не видел я.
— Где тебе. Ты и в обычной жизни не уделяешь внимания девчонкам, а уж на ринге-то…
Вышли к большому оврагу с узким и длинным подвесным мостом через него; внизу что-то шумело: ветер ли, ручей ли. На некрутых склонах оврага разместились дворы и поместья горожан с садами и огородами, с курятниками и собачьими конурами. В окнах изб мирно горел свет, кое-где из труб курился дым.
— Постоим? Никому здесь не помешаем? — спросил, не дожидаясь ответа.
Привалился к невысокой загороди, она рядом. Мост шевелился, покачивался. Все пространство вокруг них было пронизано лунным светом, и, казалось, оба они, вместе, купались в нем, плыли над землей, неслись в какую-то неведомую даль.
— Здесь бы только тихо покачиваться да… да читать стихи. Про любовь, — он добавил, понемногу успокаиваясь и отходя от пережитого. И замолчал, стесняясь последнего слова: «про любовь».
— Стихи. Про любовь, — она повторила, слегка потянувшись. — А хотите? Хочешь, я прочитаю бабьи про любовь? Поэтессы Анны Ахматовой? Которую между прочим жестоко осудил Андрей Жданов? После того постановления ЦК мне так захотелось почитать ее! Познакомиться. И нашла, почитала. Ну, хочешь? — Скошенным в его сторону глазом заметила, что он кивнул. Помолчала. И, глядя в черную даль оврага, стала читать. Негромко и четко выговаривая слова:
Двух прохожих, мужчину с женщиной, они пропустили, прислонившись к одной стороне подвесного моста.
— Хорошо, правда? — спросила, когда затихли шаги.
— Хорошо. Но ты еще хорошо читаешь, очень хорошо.
Лена улыбнулась.
— Вот была совсем не знакома, а сейчас буду искать/читать, — тихо заметила она.
— Встречался и я тоже с незнакомым поэтом. С запрещенным! С Сергеем Есениным… В нашей библиотеке работает седой усач, говорят, в прошлом — белогвардеец… Как-то пригласил он меня помочь передвинуть шкаф, переложить книги. Спросил, интересуюсь ли поэзией, показал один шкаф, разрешил покопаться. И нашел я его. Старая, зачитанная книжка. Вот послушай.