На вокзале нос к носу столкнулись с красавцем Толей Койновым из седьмой группы, плясуном и заядлым картежником. Только что он возвратился из Барнаула, от своего дяди, известного в том городе картежника, прошел у него «практикум» тонкого шулерства. Скоро вместе с прекрасной девушкой Розой Максюковой он отбывает в Хабаровск. В соседнем купе собрались девчонки, окончившие педучилище. Шумят, песни поют и, то и дело, снуют около наших путешественников, проходя и пробегая из одного конца вагона в другой. И, похоже, прибились к ним два добрых молодца с Донбасса, с Горловки будто, едущие на Дальний Восток. Один из них, не шибко уже молодой человек — лет под тридцать ему, отзывающийся на имя дядь Микола, смуглый, горбоносый и черноглазый, с ладными усами — ни дать ни взять Григорий Мелехов. После войны он за что-то был осужден и на востоке отбывал наказание. Там и свил гнездо — женился, есть ребенок. Туда возвращается. Другой, Иннокентий, этот едва постарше Олега с Гошей, но солиден-то! С поставленным начальственным баритоном, правда, рыхловат для молодого человека. Работает где-то в шахтоуправлении и достиг уже какого-то продвижения по службе. Похоже, не женатый, так как заинтересованно посматривает на девчонок, будто выбирает из них себе невесту. Вразнобой они все хохочут. Иногда и поют довольно слаженно. Пристроились к их компании и наши герои. Гошино присутствие на первых порах сдерживало веселье девушек. Казалось, пошевеливая густыми бровями, вот-вот обратится он к ним с вопросом: «А в чем тут идея, товарищи? Над чем это вы все время хохочете?» Но скоро они попривыкли к Гоше, снисходительно и даже с улыбкой слушали, когда он изрекал какую ни есть истину, комментарий ли к чьему-нибудь высказыванию. Так что от внимания к своей персоне он бывает даже зарумянится.
Олег казался (или хотел казаться) равнодушным к девушкам. Участвовал и в разговорах, шутил, смеялся и вызывал смех слушателей, но со всеми был ровен и одинаков. Иногда задумывался о чем-то своем: глаза останавливались на невидимой точке в пространстве, на предметах, на вещах, тогда он не замечал окружающего его общества, и чтобы выйти из этого состояния, ему надо было брать себя в руки — отвлекаться от точки, к которой то и дело приковывались глаза. О чем задумывался? Или о ком? Что на душе у него, что было в прошлом? Кто там был, такой дорогой ему и незабываемый? Иногда забавлял компанию анекдотами или показывал фокусы, каких, слава богу, навидался в общежитии, и сам он тогда смеялся, забывая обо всем на свете. Пока глаза не находили ту самую точку в пространстве. Тогда умолкал и на какое-то время снова отключался от жизни.
Глаза его, однако ж, делались — так был он рожден и устроен — избирательны: из смеющихся и задумчивых, из разных и разнообразных, непохожих одна на другую девчонок, они выбирали одну. Самую, кажется, самую… Как-то, исподволь рассматривая девчонок, натолкнулся он на пронзительные зеленые глаза, которые тут же были отведены от него, заинтересованные кем-то другим. К обладательнице этих глаз присмотрелся: видна собой — и лицом, и сложеньем, и светлыми волосами, вот разве что эти сторожащие глаза… Начни он сказывать какую историю из своего ремесленского быта или запевать сибирскую песню, которых довольно певал его отец за работой, она заглядится, как на какую невидаль. Зовут ее Волей. Не Олей, а Волей — имя какое-то ненормальное. Догадывалась что ли, что чем-то ему не пришлась и все не переставала подстерегать глазами.
Между тем, как он заметил, солидный Иннокентий тоже положил на нее глаз, явно выделив ее из прочих подружек. И заметил этот же Иннокентий Волин интерес к Олегу. Молчит Олег — Иннокентий занимает ее внимание, а заговорит — он сразу перебьет, вспомнит какой-нибудь случай из своей распрекрасной жизни. Гоша раз не выдержал. Ввязался:
— Плохо же ты, Иннокентий, воспитан.
— При чем воспитание? — тот набычился.
— А при том. Ты послушай и выслушай, что человек говорит, — кивнул на Олега. — А уж потом, ежели чего…