Стояли на окраине земли русской, мгновения, звеня, пролетали над головами. Пока не вмешался в дело вездесущий Гоша.
— Ну, хватит! — проскрипел он голосом несмазанного тележного колеса. — Пора нам с тобой уходить тоже. Покупать билеты да… И ехать дальше.
Повинуясь ему, Олег ослабил руки. И убрал их от сделавшейся ему родной Воли. И заворчал почему-то осипшим голосом:
— Ехать? Еще ехать? И так уж на краю света…
— Не на краю пока. Куда приедем — и там еще будет не край. — Гоша, черт бы его побрал, ударился в демагогию. И его понесло: там, мол, дальше еще есть Курилы…
Стоял Олег, как заблудившийся в лесу и обдумывающий куда идти. Желанен же был неожиданный огонек — милая эта девушка; и холоден, и жесток в своей прозе был другой огонь — составивший ему компанию в дороге товарищ. Гоша этот, Цаплин.
— Идите, Олег, — Воля сказала тихо, дотронувшись до его плеча. — И напишите: как встретят вас, как устроитесь. Я буду ждать письма.
Очаровательна была ее прощальная улыбка.
Выходили в город, минуя вокзал. Девушкам надо было к трамваю, а им с Гошей — направо, на морской вокзал. Она обернулась, чтобы еще раз улыбнуться ему. И трепыхнулось у него что-то внутри и заныло.
24. Добрый старый Владивосток
Взяв билеты на стоящий у причала плоскодонный теплоход — белоснежный красавец «Крильон», Олег с Гошей вдруг оказались едва не на сутки предоставлены сами себе: посадка и отправление только завтра утром. Сдали в камеру хранения чемоданы, сумки и, облегченные, отправились осматривать город.
Владивосток был как сказка. При обычной для бабьего лета в здешних краях ясной погоде, разглядывали красивые старинные дома, где давно уже, не менее ста лет, жили русские люди. Гуляли по скверам и набережным, купались впервые в море, в оборудованных купальнях на диких пляжах. Прошли и проехали через весь город, от пристани в бухте Золотой Рог до залива Петра Великого. Обремененные усталостью и невиданными впечатлениями, остановились. Сзади шумел город, впереди шевелилось, сверкало и звало к себе море. А они растягивали это удовольствие.
Олег лежал на теплом песке, мечтательно уставившись в голубое небо.
— Куда двинемся после купанья? — спросил сопящего рядом Гошу.
— Ну, можно в кино. И опять сюда, если что. В скверике посидеть, полежать на скамейке.
— Надумал же программу.
— Надумай лучше, я не возражаю.
— А если тех девушек навестить? Попутчиц наших? — Олег оглянулся на Гошу. Тот умолк подозрительно. Тоску ли расслышал по девушке. По той самой Воле…
— Нужны мы им! — недовольно хмыкнул.
— Приглашали, значит, нужны.
Гоша заворочался, видно, неудобно ему стало лежать, может, камешек в песке попался. Сел он, навел на Олега свои светло-серые честные глаза.
— Вот девчонка тебя поманила — ты и… ну, растаял прямо. Да где они сейчас, ты знаешь?
— Найдем, если зададимся целью.
Опять Гоша умолк. Сопел, что-то соображал про себя.
— Ну, хорошо, ну, встретитесь, ну, увидитесь… Дак это же — только растравлять себя… А если дальше да больше, да любовь загорится?.. Куда ты будешь годен тогда? На какой на Сахалин тогда с тобой ехать?
— Заговорил про любовь! Как будто что-то понимаешь.
— А не меньше твоего. Книжек, что ли, не читывал?
— Книжки книжками, а тут все в натуре. Жизнь-то, она — жизнь… — Не знал Олег, что и сказать дальше о любви и о жизни. — Вот когда встретишь родную тебе душу… — И опять умолк. Опять не знал, что говорить про родную душу.
— Кому она родная — тебе или тому Иннокентию — в этом еще надо разобраться.
Теперь Олег приподнялся. Подтянул к себе коленки.
— А чего? — Гоша гнул свое. — Не напиши ты ей письма, она и на том успокоится. На своем Кеше!
— Видела она таких. Такие, как она, хочешь знать, сами выбирают… Вот что, Гоша, — помолчав, Олег заявил: — Больше ты о ней не говори ничего.