— Уже не поправишь… — вздохнул Андрей Михайлович. — А сейчас что писать-то? Машина ждать не может.
— Напишем просто, — сказала Римма, — «Федор Иванович — наш защитник».
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
В первые два блокадных года вопрос о деньгах не стоял: продукты по карточкам и квартира стоили мало, на рынке за деньги ничего нельзя было купить — продукты менялись на вещи, зарплаты Натальи Алексеевны вполне хватало.
Теперь оказалось, что необходима прорва денег: за что ни хватись — ничего нет. Римме, Наталье Алексеевне, даже Ляле в школе старались помочь ордерами на самые необходимые вещи. А на что купить? Продуктов по карточкам выдавали неизмеримо больше и лучшего качества — естественно, на них и тратить приходилось значительно больше. А чего-то не выкупить было невозможно — истощение отступало очень медленно.
В военно-шефской комиссии Римма не получала зарплату — слово «шефская» исключало такую возможность. Актерам выдавали рабочую карточку и литерную — «литер Б», что было гораздо важнее.
У Риммы голова разламывалась от постоянной мысли: «Где достать? Как вывернуться?» И посоветоваться не с кем. Наталья Алексеевна раз навсегда отстранилась от домашних забот, и, когда Римма попробовала с ней заговорить об этом, коротко ответила:
— Я отдаю все. Больше мне взять негде.
Борису об этом писать нельзя — чем он может помочь? Только огорчится. Зимину — тем более: тот немедленно вывернет все карманы, а денег она от него не примет. Одно дело — продукты в смертельный голод, да еще в виде помощи ребенку, а взять деньги от, в общем-то, чужого человека она не может.
Римма со стыдом вспоминала, как в той, довоенной жизни она постоянно ныла: «Хочу то, хочу это…» — и в конце концов получала: Борис брал «халтуру», бабушка экономила на хозяйстве, а она начинала ныть снова.
«Какой эгоисткой была! — с удивлением думала она. — А сейчас? Не зарабатываю ни копейки, жду, что кто-то поможет…»
Она решила искать работу. Театр ее еще не вернулся. И возьмут ли обратно? Может не оказаться штатной единицы.
Однажды она вспомнила, что где-то поблизости до войны был Дом художественного воспитания. Римма пошла туда и увидела обычную для всех учреждений картину: две женщины в ватниках топили печурку. От них она узнала, что скоро здесь откроют Дом пионеров и что педагоги нужны.
В кабинете директора сидел старик в тулупе и шапке. Он обрадовался Римме — очевидно, педагоги не стекались сюда толпами — и спросил, что она может делать.
— Я окончила Театральный институт, — робко сказала Римма, — один сезон работала в театре. Могу попробовать вести драмкружок.
— Театральный коллектив, — поправил ее директор.
— Я никогда не преподавала, может быть, у меня ничего не получится, тогда я сама уйду.
— Не будем загадывать, — улыбнулся директор. — Диплом у вас есть?
— Пропал, — грустно сообщила Римма. — Если можете, поверьте мне на слово.
— Верю, — серьезно ответил он и уже деловым тоном продолжал: — Должен вас предупредить: зарплата у вас пока будет маленькая, но зато дадим рабочую карточку и дополнительную. Заниматься будете два раза в неделю. Впоследствии, если дело у вас пойдет, наберете побольше ребят, зарплату прибавим. Согласны?
Римма торопливо кивнула — еще бы не согласиться! Всего два раза в неделю, десять минут ходьбы от дома, а зарплата такая же, как была у нее в театре.
— Пишите заявление, Римма Александровна, — протянул ей листок директор, — с будущей недели начнете. А мы объявим по школам, чтобы вам присылали ребят.
На первое занятие она шла со страхом: как дети примут ее? Хорошо, если будут младшие, а если старшеклассники? Как справиться с ними? Она чувствовала себя маленькой, жалкой в обтрепанной шубке и проношенных валенках. Что говорить им? Она приготовила целую речь об эстетическом воспитании, о влиянии искусства на формирование характера… Много красивых слов, которые боялась забыть.
Директор встретил ее приветливо, сказал, что ребята собираются, что пока она будет заниматься в комнатке наверху, там теплее, скорее «надышите», а весной дадут большой класс. Привел ее туда, представил и ушел.
Римма, стараясь скрыть испуг, огляделась: в комнате тесно сидели много девочек и два мальчика, на вид взрослые, лица были серьезные, хмурые — в войну дети разучились смеяться. Она села за приготовленный для нее столик, к счастью забыла свою великолепную речь, и просто сказала: