— А вдруг спектакль не получится? — спросила Римма.
— Разве в этом дело? — серьезно ответил он. — Главное, что ребятам интересно, они стремятся сюда. Вы знаете, сколько им пришлось пережить, и сейчас нелегко живется. В каждой семье горе. Отцов нет — воюют или погибли. Матери работают, после школы дети, по существу, без надзора. — И закончил: — Спектакль — дело десятое.
Римма ожила, повеселела, к бытовым трудностям стала относиться легче. И в городе стало гораздо спокойнее: воздушных налетов больше не было, обстрелы продолжались, но к ним привыкли и знали, как уберечься. От Бориса регулярно приходили письма, бодрые, шутливые: «…ты бы видела, как фрицы научились бегать — любо-дорого смотреть! Правда, они еще пытаются задержаться и огрызаются, но мы их ка-ак следует подталкиваем…» Теперь Римма и Ляля вечерами часто хохотали по любому поводу и просто так — без причины, а Наталья Алексеевна, сдерживая улыбку и напуская на себя суровость, говорила:
— Что с вами происходит? Смех без причины — знаете, признак чего?
Они знали, но остановиться не могли — молодость брала свое.
Сорок четвертый год опять встречали у Щегловых. Пришли доктор Глаша и, конечно, Медведев. И опять пили за скорую победу, за воссоединение семей, помянули Федора Ивановича…
Глаша с увлечением рассказывала, что собрала большой материал по лечению дистрофии и диетическому питанию, слушали ее с интересом — тема еще была всем близка, а Наталья Алексеевна, задав ряд профессиональных вопросов, строго сказала:
— Непременно пишите. Впоследствии может выйти дельная диссертация.
Ужин был менее обильным, чем в прошлом году: некому было прислать продукты — Зимин и Скворцов ушли очень далеко.
Новый год начинался хорошо: теперь люди останавливались у громкоговорителей в радостном ожидании. Все чаще Москва салютовала войскам в честь взятия городов. Жить было еще ох как трудно! Но житейские невзгоды казались мелочью по сравнению с главным — приближающейся победой.
Двадцать второго января (Римма навсегда запомнила это число) она вернулась домой и Ляля подала ей толстое письмо, почерк был незнакомый. Она сразу почувствовала — в нем горе… Вскрыв его, Римма увидела свои письма к Зимину, измятые, с бурыми пятнами, свою фотографию. От волнения не вдруг заметила листок:
«Уважаемая товарищ Щеглова, Вам пишет парторг соединения, которым командовал каперанг Зимин В. В. Вчера, 8 января 1944 года, В. В. Зимин пал смертью храбрых. Мы потеряли талантливого командира, честного, преданного товарища. Сегодня с воинскими почестями похоронили его в…»
Название местности было густо зачеркнуто цензурой.
«В кармане у него нашли Ваши письма и неотправленное письмо к Вам. Поэтому считаем необходимым сообщить о случившемся несчастье. С уважением Панкратов С. М.»
Римма перечитывала и перечитывала скупые слова парторга, пока до сознания не дошло: «…и неотправленное письмо к Вам…».
Разворошив свои письма, пропитанные кровью, она нашла конверт, в нем лежала короткая записка. Прочесть ее она не смогла, потому что поверх текста, наискосок крупными буквами кричала строчка: «Вернусь, отвоюю тебя!»
Из госпиталя Римма чуть ли не ежедневно получала от него письма — доверчивые, сдержанно-нежные, полные заботливых вопросов о ее жизни, здоровье, мыслях — так может спрашивать только любящий человек. Потом опять пошли короткие записки с фронта, и всегда он по-прежнему обращался к ней: «Вы, Римма». Единственное «ты» он сказал ей перед смертью.
Римма сидела неподвижно с его последней запиской в руках и видела его четко, как будто это было вчера: суровое достоинство, с которым он нес свое горе, неожиданно прорвавшуюся доброту: «бедные вы девчонки», почувствовала его тяжелую руку, погладившую ее голову… Его ненавязчивую, не ждавшую благодарности заботливость… Их последнюю встречу перед наступлением… минутное счастье в его объятиях, его руки, его губы… Кем он был для нее?
— Случилось что-то плохое? — тревожно спросила Ляля. — Не сиди так, скажи.
— Вадим Викторович убит… — с трудом выговорила Римма.
— Зимин? — упавшим голосом переспросила Ляля.
Римма давно рассказала ей о своей дружбе с Зиминым — нужно было объяснить его постоянную помощь, письма… Теперь Римма притихла, больше не смеялась по вечерам; садясь писать Борису, с болью думала: «Ве-Ве больше не напишу…» Она не могла объяснить себе словами, но чувствовала: что-то важное для нее, очень дорогое ушло с ним из ее жизни.
Двадцать седьмого января в Ленинград пришел долгожданный праздник — полное освобождение города.