— Лев Иванович, посмотрите, что у меня делается!
— Что такое? — испуганно вскочил он.
— В классе пятьдесят… восемьдесят… сто человек… не знаю.
— Фу как вы меня напугали, — сердито сказал он. — Не могу привыкнуть к вашей эмоциональности. Что вы всполошились? Это же прекрасно, что дети к вам идут. Откроем новые группы, прибавим вам часы. Кстати, — улыбнулся он, — есть распоряжение зав. роно увеличить вам зарплату вдвое.
— Так много? Сразу? — ахнула Римма.
— Случай небывалый, тем не менее это так. А ребят прослушайте, совсем неспособных не берите, а остальных надо принять.
И Римма набрала больше пятидесяти новых учеников, среди них было шесть мальчиков! Несколько человек оказались очень способными. Она решила ставить «Славу» Гусева — пьеса у нее на слуху, мизансцены помнит. «Слава» — взрослая пьеса, но Римма сделала купюры в любовных сценах, притушила их, а тема героизма, подвига, славы нужна ребятам.
Распределив роли — девочек три состава, мальчиков один, — она с энтузиазмом взялась за работу. Дело пошло, хотя пьеса трудная — в стихах. Она решила выпустить спектакль к ноябрьским праздникам.
Но в начале октября ее налаженная жизнь рухнула — пришло извещение о гибели Бориса.
Римма не помнила, как дошла до комнаты, что делала потом, чувствовала одно: ее жизнь тоже кончилась.
Из школы вернулась Ляля и удивленно спросила:
— Почему ты лежишь? Тебе же скоро на занятия. Заболела?
Римма молчала. Лялька подбежала к ней, начала тормошить, спрашивая:
— Что с тобой? Не молчи! Объясни…
Римма окаменела. И тут Ляля заметила в ее сведенной судорогой руке бумажку. С трудом разжав пальцы, достала, прочла и с плачем упала возле дивана, обняв неподвижную Римму.
Ляля никогда не видела Бориса, но столько слышала о нем, что поняла глубину Римминого горя, растерялась перед ним…
Выбежала к автомату — позвонить Наталье Алексеевне, — автомат не работал. Тогда она бегом — боялась надолго оставить Римму одну — понеслась в Дом пионеров, вбежала к директору и, задыхаясь, выговорила:
— У Риммы Александровны убит муж… Можно, я позвоню бабушке?..
— Какое несчастье… — печально проговорил директор и, вздохнув, подвинул к ней телефон: — Звони, звони сколько нужно.
Наталья Алексеевна, помолчав, медленно выговорила: «Сейчас приеду» — и повесила трубку.
Дома Ляля застала Римму в том же положении. Приехала Наталья Алексеевна, горько сказала:
— Прекрасный человек был. В высшей степени порядочный. — Пощупала пульс на безжизненной руке дочери, попыталась дать ей какое-то лекарство, но не смогла разжать стиснутые зубы.
Три дня Римма ничего не ела, что после блокадного истощения было очень опасно. Потом, подчиняясь настояниям матери, слезам Ляли и желая, чтобы ее оставили в покое, заставляла себя съесть ложку, другую, сделать глоток, затем молча отодвигала еду и снова ложилась на диван, лицом к стенке. С момента получения «похоронки» она не выговорила ни слова. Она ничего не замечала, была погружена в мысли о муже. День за днем вспоминала их короткое счастье, — от первых его слов: «…принимают из детского сада…» до последнего прощания у ворот госпиталя: «…ты у меня молодчина! У нас еще все впереди!» — все больше утверждаясь в мысли: «Не смогу жить без него…»
Однажды Наталья Алексеевна, выбившись из сил, уговаривая Римму немного поесть, случайно сказала нужные слова:
— Борис бы тебя осудил. Он погиб за то, чтобы ты, чтобы все мы были живы, а ты стараешься уморить себя.
Слова «он бы осудил тебя» прочно осели в ее сознании. После его ухода на фронт все его распоряжения, просьбы она свято исполняла. И она внезапно подумала: «Если бы я погибла, а он остался жить, хотела бы я, чтобы он умер?» И вздрогнула: «Нет! Нет!.. Нет!»
С этого дня ее мысли были заняты одним: «Как мне жить?.. Как найти силы жить без него?..»
И тут случилась новая беда. Вечером пришла сестра из клиники:
— С Натальей Алексеевной худо. Живо собирайтесь, девочки, я за вами на «санитарке» приехала.
Римма с трудом спустила ноги с дивана и тусклым, ломким голосом спросила:
— Что с ней? — Это были ее первые слова после гибели мужа.
Двое суток Римма просидела возле матери, вглядываясь в ее синюшное лицо, прислушиваясь к трудному дыханию, и думала: «Я ее довела… Эгоизм горя. Забыла обо всех, кроме себя…»
Болезнь Натальи Алексеевны заставила Римму вернуться к жизни. Она с необычной для нее нежностью ухаживала за матерью, ловила малейшие признаки улучшения, старалась показать, что с ней, Риммой, уже все благополучно: ела на ее глазах, пыталась говорить — от потрясения у нее почти пропал голос. Так они вместе поправлялись.